Сергей Вяземский – Дело о пропавшем экипаже (страница 8)

Дмитрий молчал. Образ Софьи с ее горящими глазами и чистой верой в правду столкнулся в его сознании с образом заговорщицы, выносящей из подпольного штаба что-то опасное и нелегальное. Он почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Дело, которое до сих пор было для него увлекательной и опасной игрой, вдруг обрело живое лицо. Лицо девушки, которую он, сам того не желая, мог погубить своей следующей газетной строчкой.

Они молча шли по заснеженной улице. Цокот их каблуков по мерзлой брусчатке был единственным звуком в этой морозной тишине.

– Что в том свертке, как вы думаете? – наконец спросил Орлов, и его голос прозвучал глухо.

– Может быть, деньги для подполья. Может быть, свежий тираж прокламаций, вроде тех, что я нашел в томике Бодлера, – ответил Лыков, глядя прямо перед собой. – А может быть, детали для печатного станка. Или чертежи новейшего линкора. В этом городе, господин Орлов, нотная бумага может скрывать любую мелодию. В том числе и похоронный марш.

Он остановился под светом фонаря и посмотрел на своего невольного напарника. Снежинки таяли на воротнике его пальто.

– Вам понравилась эта девушка, – это была не вопрос, а констатация. – Что ж, теперь у вас есть личный интерес. А это делает наше расследование либо гораздо эффективнее, либо смертельно опасным. Для всех.

Первая капля крови

Ледяное дыхание полицейского морга на Шпалерной встретило Арсения Лыкова у самого порога. Воздух здесь был не просто холодным – он был мертвым, выхолощенным, лишенным жизни и наполненным ее антиподом. Это была химическая атака на обоняние: едкий, стерильный запах карболки, пытавшийся, но не способный до конца перебить приторно-сладкую ноту формалина и тот самый, глубинный, едва уловимый кисловатый оттенок органического распада, который, раз попав в ноздри, навсегда селился в памяти. Он оседал на языке, проникал в ткань пальто, въедался в кожу. Лыков втянул эту смесь без малейшего изменения в лице, словно это был всего лишь еще один из ароматов Петербурга, столь же неотъемлемый, как запах речной воды или свежей выпечки.

Морг представлял собой огромное, гулкое помещение, выложенное от пола до потолка белым кафелем, поблескивавшим в тусклом свете газовых рожков. Каждая капля воды, срывавшаяся с латунного крана в углу, отдавалась здесь звонким, раскатистым эхом, нарушая абсолютную тишину. Посреди зала на цинковом столе, под грубой серой простыней, угадывались очертания человеческого тела. Рядом, заложив руки за спину, стоял прозектор, Карл Федорович Баум, пожилой немец с седой бородкой клинышком и глазами, которые за тридцать лет службы видели столько человеческого горя, что давно утратили способность выражать что-либо, кроме усталого любопытства.

– Guten Morgen, Арсений Петрович, – проскрипел он, не оборачиваясь. – Ваша пропажа нашлась. Рыбаки вытянули у Гутуевского острова сегодня на рассвете. Зацепился за якорную цепь баржи.

Лыков молча подошел к столу. Он не спешил. Его движения были выверены, экономны, словно он боялся нарушить хрупкий порядок этого места. Он положил свой котелок и перчатки на соседний, пустой стол и лишь затем кивнул Бауму.

– Покажите.

Немец взялся за край простыни и одним плавным, отработанным движением откинул ее.

Степан Рябов, кучер купца Брюханова, лежал на холодном металле, маленький, съежившийся, словно пытаясь защититься от холода, который уже навсегда стал его частью. Вода Невы сделала свою работу: кожа приобрела синюшно-белый оттенок, волосы прилипли к черепу темными прядями, а лицо оплыло, утратив последние индивидуальные черты. Но это был он. Лыков узнал его по фотографии из личного дела – коренастый мужик лет сорока, с широкими скулами и упрямым подбородком.

Следователь склонился над телом, но смотрел не на лицо. Его взгляд, острый и внимательный, как скальпель хирурга, начал свое путешествие. Он был не зрителем трагедии, а читателем, и это тело было текстом, жестоким, но предельно честным манускриптом, написанным на языке насилия. Он отметил все. Руки. Пальцы были сжаты в кулаки, но под ногтями, на удивление чистыми, не было ни песка, ни ила, ни щепок от борта лодки – ничего, что указывало бы на отчаянную борьбу за жизнь на воде. Ладони были покрыты твердыми мозолями от вожжей, но кожа между пальцами была мягкой, без ссадин.

– Что в легких, Карл Федорович? – спросил Лыков, не поднимая головы.

– Вода. Речная. Он утонул, в этом сомнений нет, – констатировал прозектор. – Но утонул он не по своей воле.

Пальцы Лыкова в тонких резиновых перчатках, которые он надел с методичной аккуратностью, коснулись шеи покойного. Под мокрой тканью дешевой рубахи, чуть левее кадыка, кожа была рассечена. Разрез был неглубоким, неровным, словно сделанным тупым, зазубренным лезвием. Вокруг раны образовался обширный, темный кровоподтек.

– Вот причина, – Баум указал на рану своим пинцетом. – Удар ножом. Не смертельный сам по себе. Трахея не задета, сонная артерия цела. Но удар был сильным. Он оглушил его, дезориентировал. Возможно, он потерял сознание. В таком состоянии упасть в воду – верная смерть.

– Нож нашли?

– Нет. Но по характеру раны могу предположить. Дешевый финский нож, из тех, что в любой портовой лавке за полтинник продают. Лезвие короткое, широкое. Таким рыбу потрошат или канаты режут.

Лыков выпрямился. Его взгляд скользнул ниже, к одежде. Добротный, хоть и поношенный, тулуп, сапоги. В кармане брюк Баум обнаружил несколько медных монет и маленький складной ножичек для починки сбруи. Ничего ценного.

– А это, – прозектор пинцетом поднял крошечный, налипший на воротник тулупа комок, – нашли, когда осматривали одежду. Табак. «Капитанский». Дешевый, крепкий. Его курят в основном портовые рабочие да матросы с торговых судов. На земле такой не найдешь.

Лыков взял комок на кончик своего ножа, поднес к глазам, понюхал. Резкий, терпкий запах махорки.

– Картина ясна, как божий день, – подвел итог Баум, прикрывая тело простыней. – Ваш кучер, Степан, ввязался в темные дела. Вероятно, был в сговоре с похитителями. Они встретились где-нибудь в порту, чтобы поделить добычу. Что-то пошло не так. Слово за слово, вспыхнула ссора, как это бывает у пьяного простонародья. Один из подельников пырнул его ножом и сбросил тело в воду, чтобы скрыть следы. Ищите его дружков среди портовых грузчиков или матросни с какой-нибудь угольной баржи. Дело шито белыми нитками.

Лыков молча снял перчатки и вымыл руки в раковине, долго и тщательно оттирая с кожи въедливый запах морга. Он не спорил с прозектором. Версия Баума была логичной, простой и удобной. Она объясняла все: и место, где нашли тело, и характер раны, и табак. Она была идеальной. Слишком идеальной. А в работе Лыкова все, что было слишком идеальным, всегда оказывалось ложью.

Когда он вышел на улицу, морозный воздух после морга показался ему чистым и свежим, как родниковая вода. Он глубоко вздохнул, и облачко пара вырвалось изо рта. Снег перестал, и низкое ноябрьское солнце пробилось скво-зь пелену облаков, окрасив серый гранит набережной в бледные, золотистые тона. Город жил, дышал, спешил, и смерть одного маленького человека, кучера Степана Рябова, была в этом огромном механизме не более чем скрипом одной незаметной шестеренки.

Но для Лыкова эта смерть меняла все. Дело перестало быть игрой ума, головоломкой о пропавшем экипаже. Оно обрело вес, плотность, запах. Запах речного ила и пролитой крови. Это была первая жертва. И следователь знал, что она, скорее всего, не последняя. Свидетеля убрали. Не просто убили в пьяной драке, а заставили замолчать. И сделали это так, чтобы все выглядело именно как пьяная драка.

– Господин следователь!

Голос Орлова, как всегда, появился из ниоткуда, энергичный и настойчивый. Газетчик вынырнул из-за угла, закутанный в свой неизменный яркий шарф. Лицо его было раскрасневшимся от мороза, а в глазах горел знакомый азартный огонь.

– Я только что от ваших. Мне сказали, вы здесь. Это правда? Нашли?

Он замолчал, увидев выражение лица Лыкова. Бравада в его голосе угасла, сменившись тревогой.

– Мертв, – коротко ответил Лыков. – В Неве. У Гутуевского острова.

Орлов сглотнул. Он был репортером, он видел смерть, но одно дело – безликая строчка в полицейском отчете, и совсем другое – когда это смерть человека, ставшего частью твоего собственного расследования. Это имя, Степан Рябов, уже было не просто именем. Это был ключ. И этот ключ теперь лежал на дне реки.

– Убийство? – спросил он тихо.

– Официальная версия – пьяная ссора с подельниками в порту. Нож, которым потрошат рыбу, табак портовых грузчиков, тело в воде. Все сходится.

– Но вы так не думаете, – это был не вопрос, а утверждение. Орлов уже научился читать это непроницаемое лицо.

Лыков посмотрел на него долгим взглядом. Он мог бы отослать его, сославшись на тайну следствия. Но сейчас, после утреннего разговора с полковником Зотовым, после того, как ему фактически приказали свернуть расследование, этот настырный газетчик был его единственным союзником. Невольным, непредсказуемым, но союзником.

– Я думаю, что нам показали спектакль, господин Орлов. Очень хорошо поставленный спектакль. Актеры подобраны безупречно, декорации на месте, реквизит достоверен. Публика в лице моего начальства уже аплодирует. Но я заметил несколько деталей, которые не вписываются в сценарий.