Сергей Вяземский – Дело о пропавшем экипаже (страница 9)

Они пошли вдоль набережной, и цокот их каблуков отдавался от гранитных стен.

– Во-первых, руки, – начал Лыков, и его голос звучал как лекция профессора криминалистики. – У Рябова под ногтями чисто. Человек, которого оглушили и сбросили в ледяную воду, будет бороться за жизнь инстинктивно. Он будет царапать борт лодки, цепляться за сваи причала, барахтаться. Его ногти были бы полны грязи, заноз, ила. У него – ничего. Словно он упал в воду уже без сознания или мертвый. Во-вторых, рана. Да, она нанесена грубым ножом. Но нанесена один раз. Точно, расчетливо. В пьяной драке бьют много раз, хаотично, в ярости. Здесь же был один, выверенный удар, не чтобы убить, а чтобы оглушить и сделать тело беспомощным. Это работа не пьяного грузчика, а хладнокровного профессионала.

Орлов слушал, затаив дыхание. Мир для него снова переворачивался. Он видел лишь факты, Лыков – их внутреннюю, скрытую логику.

– А табак? – спросил он.

– Реквизит, – отрезал Лыков. – Дешевый, но эффективный. Его могли подбросить. Как и выбрать место, где тело сбросили в воду, чтобы его течением вынесло именно в районе порта. Кто-то очень умный и очень методичный создает нам ложный след. Он хочет, чтобы мы ринулись в портовые кабаки, начали трясти матросню, увязли в десятках мелких краж и драк, потеряли время. А пока мы будем гоняться за призраками, он сделает то, что ему нужно.

Они остановились у парапета. Темная, свинцовая вода Невы лениво несла к морю редкие льдинки. Сегодня река не казалась Орлову величественной и прекрасной. Она была холодной, безразличной могилой.

– Тот человек… из кафе, – произнес Дмитрий почти шепотом. – Он говорил, что есть истории, которые убивают своих авторов. Рябов был частью этой истории. Он что-то знал. И его за это убили.

– Он был не автором. Он был первой строчкой, которую вырвали из книги, – поправил Лыков. Его взгляд был прикован к воде. – Его убрали, потому что он был единственным, кто видел лица похитителей. Единственным, кто мог их опознать. Теперь их не видел никто.

– Кроме Брюханова, – подхватил Орлов.

– Брюханов будет молчать. Он боится за свою шкуру и свои деньги. Но теперь… теперь у нас есть на него рычаг. Убийство – это не кража станка. Теперь мы можем надавить на него по-настоящему.

Лыков повернулся к Орлову. В его серых глазах мелькнул холодный огонь.

– Несмотря на мои сомнения, мы должны отработать официальную версию. Мы поедем в порт. Мы будем задавать вопросы, совать нос во все углы, делать вид, что мы купились на эту постановку. Пусть наш невидимый режиссер думает, что его план сработал. А вы, господин Орлов, будете моими глазами и ушами. Вы умеете развязывать языки. Поговорите с людьми. Узнайте, не появлялся ли в последние дни в порту кто-то чужой, кто задавал слишком много вопросов или, наоборот, был слишком незаметен. Ищите не грубияна-убийцу, а того, кто на него не похож. Ищите актера, который плохо играет свою роль.

– А вы?

– А я буду смотреть, – ответил Лыков. – Смотреть на тени. Иногда по тени можно узнать гораздо больше, чем по самому предмету.

Порт на Гутуевском острове был отдельным миром, государством в государстве, со своими законами, запахами и языком. Это был мир сырой силы, тяжелого труда и быстрых денег. Воздух, густой и влажный от близости моря, был пропитан сложной смесью угольного дыма, которым дымили трубы пароходов, запахом просмоленных канатов, сырого дерева, гниющей рыбы и дешевой водки, несшимся из многочисленных трактиров, облепивших причалы. Над всем этим висела нескончаемая какофония звуков: протяжные гудки пароходов, скрип погрузочных кранов, лязг цепей, ругань грузчиков, перекрикивавшихся на десятке разных языков, и неумолчный крик чаек, круживших над грязной, покрытой масляными пятнами водой.

Лыков и Орлов, сойдя с пролетки, погрузились в этот хаос, как в мутную воду. Их дорогие пальто и начищенные ботинки выглядели здесь вызывающе чужеродно. На них косились, провожали тяжелыми, недобрыми взглядами. Они были чужаками, представителями того, другого Петербурга, который здесь презирали и которому втайне завидовали.

Их первой целью был трактир «Морской волк», самое грязное и шумное заведение на всем побережье. Внутри было темно, накурено так, что в сизом дыму едва угадывались фигуры за грубыми столами, и стоял невообразимый гвалт. Лыков остановился у порога, его острый взгляд мгновенно охватил все помещение, отмечая детали: здоровенного вышибалу у входа с перебитым носом, раскрасневшегося от водки боцмана, пытавшегося перекричать рев гармони, юркого мальчишку, сновавшего между столами с кружками мутного пива.

Орлов же, наоборот, шагнул внутрь с уверенностью завсегдатая. Он прошел прямо к стойке, за которой возвышался хозяин, одноглазый гигант по имени Архип, чье лицо напоминало старую морскую карту, изрезанную шрамами-реками.

– Архип, здоровья тебе! – зычно крикнул Орлов, перекрывая шум. – Налей-ка нам с приятелем по рюмке перцовки, да покрепче! Дело есть.

Хозяин смерил его единственным глазом, затем перевел взгляд на молчаливого Лыкова.

– Полиция? – пробасил он, вытирая стойку грязной тряпкой.

– Пресса! – подмигнул Орлов, бросая на стойку серебряный рубль. – Ищем человека. Может, видел чего. Утопленника сегодня выловили. Кучер. Степан Рябов. Говорят, его тут, в порту, пришили.

Архип налил две рюмки, сдвинул рубль в ящик. Его лицо не выражало ничего.

– Здесь каждый день кого-то шилом пыряют. Всех не упомнишь. Народ горячий, водка крепкая.

– Этот был при деньгах, – солгал Орлов. – Говорят, куш большой сорвал, да делиться не захотел. С кем-то из местных сцепился. Драка была дня три-четыре назад. Шумная. Не припомнишь?

Архип нахмурил свою единственную бровь, делая вид, что роется в памяти.

– Драки тут каждый час. Вчера финны с эстландцами из-за девки не поделили, стульями кидались. Позавчера наши артельщики с матросами с английского лесовоза схлестнулись. Кто там кого пырнул – поди разбери.

Он явно не собирался говорить. В этом мире действовал один закон – не видеть, не слышать и молчать. Лыков, стоявший чуть поодаль, не вмешивался. Он наблюдал. Он видел, как при словах Орлова о драке два грузчика за соседним столом на мгновение замерли и переглянулись. Он заметил, как хозяин, отвечая, незаметно качнул головой в сторону выхода. Это был сигнал.

Орлов, поняв, что здесь ловить нечего, осушил свою рюмку, поморщился и кивнул Лыкову. Они вышли на улицу.

– Глухая стена, – разочарованно произнес Дмитрий, выдыхая огненный пар перцовки.

– Не совсем, – тихо ответил следователь. – Они знают. Или догадываются. Но боятся. Кто-то прошел здесь до нас и велел всем держать язык за зубами. И этот кто-то внушает им больший страх, чем полиция.

Они прошли дальше, к причалам, где шла разгрузка английского парохода. Горы ящиков, тюков, бочек. Скрип лебедок, крики, суета. Здесь, среди десятков одинаково чумазых и угрюмых лиц, найти что-то было невозможно. Это был идеальный камуфляж, идеальные декорации для спектакля, поставленного неизвестным режиссером. Любой из этих людей мог быть убийцей. И ни один из них им не был.

Лыков остановился у края причала и посмотрел вниз, на грязную, медленную воду. Он закрыл глаза, восстанавливая в памяти картину из морга. Чистые ногти. Один точный удар. Дешевый табак. Все это были мазки, нанесенные рукой художника. Художника, который создавал иллюзию.

Он вдруг понял.

– Он ошибся, – произнес он так тихо, что Орлов едва расслышал за шумом порта. – Наш режиссер. Он слишком старался. Он продумал все детали, но в своем стремлении к совершенству допустил один, но фатальный промах.

– Какой? – не понял Орлов.

– Вода, – Лыков открыл глаза, и в них горел холодный свет понимания. – Карл Федорович сказал, что в легких Рябова речная вода. Это значит, что он утонул в Неве. Но здесь, у Гутуевского острова, вода уже не совсем речная. Она смешана с морской. Она соленая. Пробы воды из легких и воды из залива не совпали бы. Его убили в другом месте, выше по течению, в черте города. А тело просто привезли сюда и сбросили, чтобы направить нас по ложному следу.

Орлов смотрел на него, пораженный. Эта деталь, ничтожная, невидимая для всех, перевернула все дело с ног на голову.

– Но кто… кто станет так все усложнять? – пробормотал он. – Зачем такой маскарад?

– Затем, что он играет с нами, – Лыков повернулся и посмотрел в сторону далеких шпилей и куполов центрального Петербурга. – Он не просто заметает следы. Он получает удовольствие от процесса. Он бросает нам вызов, как шахматист, который намеренно жертвует пешкой, чтобы заманить противника в ловушку. Он уверен в своем превосходстве. И он знает, что мы идем за ним.

В этот момент Дмитрий Орлов с ужасающей ясностью осознал две вещи. Первое: они охотятся не на бандита и даже не на шпиона. Они охотятся на изощренного, безжалостного интеллектуала, для которого убийство – это форма искусства. И второе, от чего по его спине пробежал ледяной холодок: этот невидимый художник-убийца был тем самым человеком с бесцветными глазами, который два дня назад сидел напротив него в кафе.

А Софья, с ее горящими глазами и верой в справедливость, с ее таинственным свертком, была сейчас где-то в этом же городе. Возможно, она была следующей фигурой в его смертельной партии. И эта мысль была страшнее вида любого утопленника.