Сергей Вяземский – Дело о пропавшем экипаже (страница 10)

Следы на печатном станке

Печатное слово пахло сыростью. Не той благородной, архивной сыростью старых библиотек, где в запахе тлена слышится шепот веков, а низкой, подвальной, въедливой сыростью петербургского дна. Она смешивалась с острым, металлическим запахом свинца, с маслянистой горечью типографской краски и кислым духом дешевой махорки, образуя тот неповторимый букет, который для одних был ароматом бунта, а для других – предвестием каторги. Арсений Лыков втянул этот воздух и не поморщился. Для него это был лишь еще один элемент в химическом уравнении, которое он должен был решить.

Они шли по лабиринтам Сенной площади, погружаясь в клокочущее, зловонное нутро города. Здесь, в тени величественных соборов и дворцов, Петербург показывал свое истинное лицо, изрытое оспой нищеты и пьянства. Липкая, непромерзшая грязь чавкала под каблуками, смешиваясь со снегом, превратившимся в бурую кашу. Стены доходных домов, брюхатые и облезлые, давили со всех сторон, а знаменитые дворы-колодцы засасывали дневной свет, оставляя на дне лишь серый, мутный осадок. Воздух был тяжелым, сотканным из тысячи запахов: гнилой капусты с лотков, дешевой водки из распивочных, мокрой псины, человеческого пота и того всепроникающего запаха сырого камня, которым, казалось, дышали сами стены.

Дмитрий Орлов ежился, плотнее запахивая свое щегольское пальто, которое здесь выглядело неуместным, как бабочка в угольной шахте. Он привык к изнанке жизни, но эта концентрированная, безысходная нищета давила на него. Его мысли были далеки от расследования. Они кружили вокруг образа, отпечатавшегося в памяти с вечера в салоне княгини Мещерской: серьезное лицо Софьи Белозерской, ее горящие глаза, ее вера в то, что слово может изменить мир. И вот он шел туда, где это слово рождалось – в грязи, в смраде, в подполье. Ирония была столь жестокой, что хотелось рассмеяться. Или закричать. Он не знал, чего боится больше: того, что найдет ее здесь, по локоть в типографской краске, или того, что ее здесь не будет, но ее имя прозвучит из уст людей, чьи руки уже обагрены кровью.

Лыков, напротив, был совершенно спокоен. Он двигался сквозь этот хаос с точностью навигационного прибора, его проницательные серые глаза сканировали пространство, отмечая детали, которые для Орлова сливались в единую унылую картину. Он видел не просто грязь, а следы тележных колес, ведущих в определенную арку. Он слышал не просто шум, а различал в нем кашель чахоточного, пьяный гомон артельщиков и далекий, пронзительный свисток городового, означавший, что этот район живет в постоянном напряжении. Качество прокламаций, найденных им в томике Бодлера, говорило о многом. Кустарная работа на ручном прессе оставляла смазанные буквы и неровные поля. Эти же листовки были отпечатаны на хорошем, пусть и не новом, тигельном станке. Такая машина требовала места, прочного пола, чтобы выдержать ее вес, и гулких стен, чтобы скрыть ее ритмичный, убаюкивающий стук. Она не могла прятаться в обычном подвале. Она должна была находиться в бывшем складском помещении или в старой мастерской, в глубине одного из этих дворов-лабиринтов.

– Сюда, – сказал он наконец, сворачивая в узкую, зловонную арку, над которой висела ржавая вывеска давно закрывшейся сапожной мастерской.

Двор оказался классическим «колодцем», стиснутым со всех сторон пятиэтажными стенами с сотнями темных, слепых окон. Он был похож на каменный мешок, на дне которого копошилась своя, отдельная жизнь. Посреди двора на ветру трепыхалось серое, застиранное белье, а из полуподвального окна несло густым запахом вареной капусты. Тишину нарушал лишь монотонный, глухой стук, доносившийся с третьего этажа флигеля в глубине двора. Стук был ритмичным, механическим, похожим на биение большого, усталого сердца. Тук-так… тук-так…

– Нашлись, – констатировал Орлов, и его сердце невольно забилось в такт этому далекому стуку.

Они вошли в парадную, и их окутал мрак и холод, пахнущий кошками, сырой штукатуркой и безысходностью. Винтовая чугунная лестница, стертая до блеска миллионами ног, уходила вверх, в темноту. На третьем этаже одна из дверей, обитая рваной клеенкой, была источником звука. Лыков не стал стучать. Он прислушался. За дверью, помимо стука станка, слышались приглушенные голоса.

Он решительно нажал на ручку. Дверь была заперта.

Орлов уже приготовился к тому, что следователь потребует выломать ее, но Лыков лишь на мгновение прикрыл глаза, словно что-то решая, а затем громко и требовательно постучал три раза подряд – коротко, властно.

– Откройте! Почта от Веры Николаевны! Срочно! – произнес он низким, не терпящим возражений голосом.

За дверью наступила тишина. Стук станка оборвался на полутакте. Послышалась какая-то возня, шаги. Затем щелкнул засов.

Дверь приоткрылась на ширину ладони. В щели показался молодой, бледный, небритый человек в очках с треснутым стеклом. Его глаза, увеличенные линзами, были полны подозрения и тревоги.

– Какая еще почта? У нас нет…

Лыков не дал ему договорить. Он одним плавным, сильным движением толкнул дверь, отбрасывая студента внутрь. Орлов скользнул следом. Дверь за ними захлопнулась, отрезая их от мира темной лестницы.

Они оказались в большой, вытянутой комнате, бывшей когда-то дешевой квартирой, из которой выломали все перегородки. Окна были плотно занавешены черной тканью, единственный свет давала газовая лампа с шипящим рожком, свисавшая с потолка на длинном проводе. Ее неровный, желтый свет выхватывал из полумрака сцену, достойную пера Достоевского. В центре комнаты, как языческий идол на капище, стоял он – печатный станок. Старый, немецкой работы, массивный, чугунный, он блестел от смазки и пах горячим металлом. Рядом на столе громоздились стопки свежеотпечатанных листовок, аккуратно сложенные шрифтовые кассы, банки с краской. В воздухе висела густая, маслянистая взвесь запахов, которую Лыков уловил еще на подходе.

В комнате, кроме бледного очкарика, было еще трое. Двое – крепкие парни с лицами рабочих, замершие у станка с испачканными в краске руками. И четвертый, очевидно, главный. Он стоял у дальнего стола, заваленного рукописями. Это был молодой человек лет двадести пяти, высокий, худой, с копной черных, всклокоченных волос и горящими, фанатичными глазами на бледном, аскетичном лице. Он был одет в простую русскую косоворотку, подпоясанную ремнем, и всем своим видом напоминал не студента-интеллигента, а скорее раскольника-сектанта, готового взойти на костер за свою веру. В его руке был тяжелый револьвер, и дуло этого револьвера смотрело прямо в грудь Лыкову.

– Полиция? Охранка? – голос его был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась сталь, натянутая до предела.

– Сыскная полиция, – так же спокойно ответил Лыков, медленно расстегивая пальто, чтобы показать, что в его руках нет оружия. Его взгляд не отрывался от глаз студента, устанавливая контакт, оценивая противника. – Следователь Лыков. А это, – он кивнул на Орлова, – мой помощник.

– Помощник? – усмехнулся черноглазый. – Слишком хорошо одет для помощника филера. Больше похож на газетного щелкопера.

– Угадали, – вмешался Орлов, пытаясь придать голосу беззаботность, но чувствуя, как холодок ползет по спине от вида черного зрачка револьвера. – Дмитрий Орлов, «Петербургский листок». Ищу сенсацию. Убийство и государственная измена – вполне подходящий сюжет, не находите?

Вожак нахмурился. Упоминание убийства явно его озадачило.

– Положите револьвер, молодой человек, – голос Лыкова стал мягче, почти отеческим. – Мы пришли не для ареста. Мы пришли поговорить. Нас интересует не ваша макулатура, а дело куда более серьезное. Дело о пропавшем экипаже и убитом кучере.

– Мы не имеем к этому никакого отношения, – отрезал студент, но револьвер не опустил. – Мы революционеры, а не бандиты с большой дороги. Мы не грабим экипажи и не убиваем пролетариев.

– Степан Рябов, кучер купца Брюханова, был убит три дня назад, – методично, словно забивая гвозди, продолжал Лыков. – А до этого он вез груз. Ценный груз. Детали для нового, более мощного печатного станка. Который предназначался для вас.

Он сделал паузу, давая словам подействовать. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шипением газовой лампы. Рабочие замерли, бледный очкарик испуганно смотрел то на своего вожака, то на незваных гостей. Лицо предводителя изменилось. Маска холодной уверенности треснула, и под ней проступило недоумение и тревога.

– Откуда вы?.. – начал он и осекся.

– В этом городе все оставляет следы, – Лыков достал из кармана знакомый носовой платок и развернул его на углу стола. Крупица синей краски и обрывок голландской бумаги выглядели на грязном дереве чужеродно, как драгоценные камни в куче мусора. – Такие следы. Мы знаем, что Брюханов должен был доставить вам оборудование. Мы знаем, что он этого не сделал. А теперь мы знаем, что его кучер мертв. Картина складывается довольно мрачная. Вы не получили свой станок и решили наказать поставщика, но что-то пошло не так. Кучер оказал сопротивление…

– Ложь! – выкрикнул студент. Его глаза метали молнии. – Это провокация! Да, мы ждали станок! Брюханов, эта жирная буржуазная свинья, должен был переправить его нам под видом товара для своей легальной типографии. Это была сложная операция, о которой знали единицы! Но груз до нас не дошел! Мы сами не понимаем, что случилось! Мы думали, он нас обманул, струсил!