Сергей Вяземский – Дело о пропавшем экипаже (страница 7)

Сама хозяйка, княгиня Вера Николаевна, оказалась женщиной лет тридцати пяти, поразительной, почти неземной красоты. Высокая, стройная, с копной пепельных волос, уложенных в сложную прическу, и большими, темными, печальными глазами. Она была одета в простое, но невероятно элегантное платье из серого шелка, которое делало ее похожей на изящную статуэтку. Но за этой внешней хрупкостью Лыков сразу почувствовал стальную волю и острый, все замечающий ум. Она двигалась по комнате, как опытный дирижер, парой слов направляя беседу, одним взглядом успокаивая назревающий спор, легким прикосновением знакомя нужных людей. Она была сердцем этого организма, и ничто не ускользало от ее внимания.

– Дмитрий, рада вас видеть, – ее голос был низким, с легкой хрипотцой, которая делала его невероятно притягательным. Она протянула Орлову тонкую руку с одним-единственным кольцом с крупным сапфиром. – И представить вашего спутника.

– Княгиня, позвольте, – Орлов рассыпался в любезностях. – Мой дядя, Арсений Петрович Волгин. Человек нелюдимый, но с золотым сердцем и не менее золотым пером. Мемуарист.

Лыков сдержанно поклонился, коснувшись губами прохладной кожи ее руки. Он почувствовал, как ее темные глаза на мгновение задержались на нем, оценивая, сканируя, проникая под маску провинциального отставника. Взгляд был недолгим, но следователь понял – эта женщина видит гораздо больше, чем показывает.

– Мы рады приветствовать в нашем скромном кругу человека, видевшего настоящую войну, а не только салонные баталии, – мягко проговорила она. – Надеюсь, вам у нас не будет скучно, Арсений Петрович.

– Скука – привилегия праздных умов, княгиня, – ровным голосом ответил Лыков. – Мой ум, к сожалению, всегда занят.

Она чуть заметно улыбнулась, словно оценила ответ, и плавно отошла к другой группе гостей, оставив их одних.

Пока Орлов, как мотылек, полетел к свету, мгновенно растворяясь в беседах, Лыков предпочел остаться в тени. Он взял бокал шампанского, но не пил, лишь держал его в руке, как необходимый атрибут. Он превратился в слух и зрение. Он не слушал целые разговоры – он выхватывал фразы, как рыбак выдергивает рыбу из воды. Вот здесь, у камина, седобородый профессор философии рассуждал о «гниении империи» и «неизбежности тектонических сдвигов». Рядом с ним молодой гвардейский корнет с горящими глазами цитировал запрещенного Герцена. В другом углу группа студентов шепотом обсуждала недавние аресты в Технологическом институте. Все это было на поверхности. Слова, красивые и смелые, но пока еще безопасные. Это были фиалки. Лыков искал порох.

Он медленно двинулся вдоль книжных шкафов, занимавших всю стену. Красные сафьяновые переплеты с золотым тиснением. Полное собрание сочинений Вольтера, Руссо, Дидро. Французские энциклопедисты соседствовали с немецкими идеалистами. И тут его взгляд зацепился за деталь. На нижней полке, в ряду изящных томиков французской поэзии, стоял сборник стихов Бодлера. Но стоял он неровно, корешок был сдвинут на пару миллиметров вглубь. Мелочь, которую не заметил бы никто, кроме человека, для которого порядок был религией. Рука Лыкова, словно сама по себе, потянулась к книге. Он извлек тяжелый, пахнущий старой бумагой том. Он был тяжелее, чем должен был быть. Лыков открыл его на середине. Страницы были вырезаны, образуя тайник. А внутри, вместо стихов о пороке и тоске, лежала тонкая пачка брошюр, отпечатанных на дешевой серой бумаге. Он прочел заглавие на верхней: «Долой самодержавный строй! К оружию, товарищи!».

Порох. Густой, концентрированный. Отпечатанный не в кустарной подпольной типографии, а на хорошем станке. Шрифт был ровным, четким. Таким же, какой мог бы быть у нелегальной литературы высокого качества. Он быстро закрыл книгу и поставил ее на место, идеально выровняв корешок. Он обернулся. Никто не смотрел в его сторону. Княгиня была занята разговором с бледным поэтом. Но Лыков был уверен – она знала и об этой книге, и о ее содержимом. Она была не просто хозяйкой салона. Она была хранительницей арсенала.

Тем временем Дмитрий Орлов нашел свою сенсацию. Она стояла у окна, выходившего в заснеженный сад, и ее профиль четко вырисовывался на фоне темного стекла, отражавшего огни свечей. Это была молодая девушка, лет двадцати двух, с серьезным, сосредоточенным лицом и огромными, лучистыми глазами. В ней не было светского лоска и томной усталости других дам. Ее простое темное платье было лишено украшений, а густые русые волосы были собраны в скромный узел на затылке, открывая длинную, гордую шею. Она была студенткой Бестужевских курсов, и это было написано на ее лице – в упрямой складке у губ, в ясном, прямом взгляде, в той ауре интеллектуальной энергии, которая окружала ее.

– В этом доме даже вид из окна заставляет думать о вечном, не правда ли? – сказал Орлов, подойдя и становясь рядом с ней.

Она медленно повернула голову. Ее взгляд был настороженным, изучающим.

– Скорее о несправедливом, – ответила она тихо, но твердо. – Там, за этим окном, в холодных подвалах, люди умирают от голода, пока мы здесь пьем шампанское и рассуждаем о судьбах России.

Ее прямота обезоруживала. Орлов, привыкший к словесному фехтованию, на мгновение растерялся.

– Жестоко, но справедливо, – кивнул он. – Дмитрий Орлов, «Петербургский листок». Я пишу о несправедливости. Правда, за деньги.

Он ожидал презрительной усмешки, но она посмотрела на него с неожиданным интересом.

– Я читала вашу последнюю статью. О купце Брюханове. Вы смелый человек, господин Орлов. Вы не боитесь называть вещи своими именами.

– Это моя работа. Иногда она бывает опасной, – сказал он, вспомнив бесцветные глаза незнакомца.

– Всякая работа, которая служит правде, опасна, – в ее голосе звенела непоколебимая убежденность. – Меня зовут Софья. Софья Белозерская.

Они разговорились. Орлов, начавший беседу с профессиональным намерением выведать настроения местной молодежи, сам не заметил, как оказался втянут в этот разговор целиком, без остатка. Софья говорила о книгах, о науке, о необходимости просвещения народа, о праве женщин на образование. Она говорила страстно, горячо, и ее идеализм, который в другом человеке показался бы ему наивным, в ней был органичен и прекрасен. В ее глазах горел тот самый священный огонь, который он сам давно променял на цинизм и погоню за сенсацией. Он ловил себя на том, что не просто слушает, а вслушивается в мелодию ее голоса, следит за движением ее рук, за тем, как вспыхивает румянец на щеках, когда она говорит о чем-то важном.

– Вы верите, что газетная строчка может изменить мир? – спросила она, глядя ему прямо в глаза.

– Я верю, что она может доставить массу неприятностей конкретным людям, – усмехнулся он.

– А я верю, что может, – серьезно сказала она. – Слово – это тоже оружие. Иногда оно ранит сильнее пули. Нужно только знать, в кого целиться.

В этот момент к ним подошла княгиня Мещерская. Ее появление было таким же бесшумным и естественным, как падение снега за окном.

– Софья, милая, – мягко проговорила она, кладя руку на плечо девушке, – профессор Громов хотел бы обсудить с вами последнюю статью Плеханова. Не лишайте его этого удовольствия.

Это был приказ, отданный с безупречной светской вежливостью. Софья бросила на Орлова быстрый, почти извиняющийся взгляд и, кивнув, отошла к группе у камина.

– Очаровательное дитя, не правда ли? – сказала княгиня, глядя ей вслед. В ее голосе слышались материнские нотки, но глаза оставались холодными и внимательными. – Чистая душа. Такие, как она, – наше будущее. Их нужно беречь от грязи этого мира. И от слишком назойливого внимания прессы, господин Орлов.

Она посмотрела на Дмитрия в упор, и он понял, что это было второе предупреждение за два дня. И исходило оно от не менее опасного человека.

Вечер подходил к концу. Гости начали расходиться. Лыков, стоявший у выхода, заметил, как княгиня жестом подозвала к себе Софью. Они обменялись парой тихих фраз. Затем Вера Николаевна передала студентке небольшой сверток, обернутый в нотную бумагу. Софья быстро спрятала его в свою муфту. Вскоре после этого она попрощалась и вышла в сопровождении молчаливого бородатого мужчины, которого Лыков ранее приметил в углу. Мужчина не произнес за весь вечер ни слова, но его взгляд был тяжелым и цепким, как у тюремного надзирателя.

Лыков и Орлов покинули особняк одними из последних. Холодный ночной воздух после душной, надушенной атмосферы салона ударил в лицо, отрезвляя. Улица была пуста, лишь редкие газовые фонари бросали на свежевыпавший снег длинные, дрожащие тени.

– Ну что, нашли своих вольнодумцев? – с иронией спросил Лыков, поднимая воротник пальто.

– Я нашел нечто большее, – серьезно ответил Орлов, глядя вслед удаляющейся пролетке, в которой, как он догадывался, ехала Софья. В его голосе не было обычной бравады.

– Я тоже, – сказал Лыков. – Этот салон – не просто место для разговоров. Это штаб. Княгиня – командир. А ваши юные идеалисты – солдаты. Они разносят по городу не только смелые идеи, но и кое-что материальное. Девушка, с которой вы беседовали, Софья… она унесла с собой сверток.

Орлов резко повернулся к нему.

– Сверток? Какой сверток?

– Небольшой. Обернутый в ноты. Достаточно тяжелый для своего размера. Достаточно важный, чтобы его передавали лично и с предосторожностями.