Сергей Вяземский – Дело о пропавшем экипаже (страница 6)

– Мне нужна вся информация, которой вы владеете по этому делу. Ваши источники. Имена. Факты. Все, что вы знаете, но не написали. И, разумеется, ваше дальнейшее молчание. Полное и окончательное.

– Боюсь, вы обратились не по адресу, – Орлов попытался вернуть себе свою обычную дерзость, но получилось не слишком убедительно. – Журналистская этика, знаете ли. Мы не торгуем информацией.

Незнакомец едва заметно усмехнулся одними уголками губ.

– Всякая этика имеет свою цену, господин Орлов. Вопрос лишь в количестве нулей.

Он плавно, не вынимая рук из перчаток, достал из внутреннего кармана пальто толстый бумажник. Открыв его, он извлек пачку крупных кредитных билетов и положил ее на стол рядом с чашкой Орлова. Пачка была внушительной. Пятисотрублевые ассигнации с портретом Петра Великого. Дмитрий сглотнул. Здесь было больше, чем он мог заработать за пять лет каторжного репортерского труда.

– Это задаток, – сказал незнакомец. – Пять тысяч. Столько же вы получите, когда передадите мне ваши записи. Назовите свою цену за молчание. Десять тысяч? Двадцать? Мы люди не бедные. Мы можем себе позволить купить тишину.

Орлов смотрел на деньги. Они лежали на мраморной столешнице, такие реальные, такие тяжелые. Он мог бы купить себе квартиру на Невском. Уехать в Париж. Основать собственную газету. Он почувствовал, как во рту пересохло. Это было не просто искушение. Это была проверка на прочность всего, во что он верил. Его амбиции, его жажда славы, его новое, еще не окрепшее чувство справедливости – все это сейчас лежало на одной чаше весов, а на другой – эта увесистая пачка ассигнаций.

Он медленно, словно нехотя, поднял глаза на незнакомца. И в холодных, бесцветных зрачках напротив он увидел не предложение, а приговор. Он понял, что это не сделка. Это ультиматум.

Дмитрий глубоко вздохнул, и вместе с воздухом в него вернулась его былая дерзость. Он отодвинул пачку денег кончиками пальцев, словно боялся обжечься.

– Боюсь, тишина в этом городе стоит гораздо дороже, – сказал он, и его голос снова стал твердым. – Моя информация не продается. А моя статья – это только начало. Передайте это вашим… обеспокоенным друзьям.

Незнакомец смотрел на него еще несколько секунд. В его глазах не было ни злости, ни разочарования. Лишь холодное любопытство, с которым смотрят на неудавшийся эксперимент.

– Какая жалость, – произнес он почти беззвучно. – Вы делаете большую ошибку, господин Орлов. Есть истории, которые убивают своих авторов.

Он встал так же плавно, как и сел. Деньги остались лежать на столе.

– Это вам. На похороны, – бросил он через плечо и, не оборачиваясь, растворился в толпе у выхода.

Дмитрий Орлов остался один. Вокруг снова зашумело кафе, зазвенели чашки, зазвучал смех. Но для него все это было где-то далеко, за невидимой стеной. Он сидел перед пачкой денег, и горячий шоколад в его чашке казался ледяным. Осы вылетели из гнезда. И первая из них только что его ужалила.

Запах пороха и фиалок

Пачка кредитных билетов лежала на заваленном рукописями столе Дмитрия Орлова, как экзотическая, ядовитая рептилия. Пять тысяч рублей. Сумма, способная перекроить жизнь, купить молчание, построить будущее. Или вырыть могилу. Уже целое утро газетчик смотрел на портрет Петра Великого, отпечатанный на верхнем билете, и видел в нем холодный, бесцветный взгляд вчерашнего незнакомца. Угроза, обернутая в хрустящую бумагу, была куда действеннее, чем нож у горла. Она проникала глубже, отравляя воздух в его каморке на Гороховой, превращая азарт в липкий, холодный страх. Он не притронулся к деньгам, словно боялся, что они обожгут пальцы. Но и избавиться от них не решался. Этот бумажный змей был уликой, напоминанием, точкой невозврата.

Орлов встал и прошелся по комнате, три шага туда, четыре обратно. За окном падал редкий, ленивый снег, тая на грязном стекле. Город шумел, жил своей обычной жизнью, не подозревая о маленькой войне, объявленной в стенах одного кафе. Его статья сработала. Даже слишком хорошо. Осы вылетели из гнезда, и одна из них уже знала его имя и адрес. Просто писать дальше было бессмысленно и опасно. Нужно было понять, кто эти люди. Откуда они пришли и куда ведут их нити. Брюханов был лишь трясущейся марионеткой. Настоящие кукловоды прятались за кулисами. Но где находился этот театр?

Он остановился у стола и взял телефонную трубку, долго крутил ручку, вызывая барышню на станции. Ему нужен был не Фима Шмулевич с его трактирными сплетнями. Ему нужен был человек, который дышал другим воздухом. Иннокентий Ветров, поэт-декадент и обозреватель светской хроники из конкурирующего издания. Человек, знавший все обо всех в том Петербурге, который начинался за дверями дорогих особняков. Ветров обладал змеиной интуицией на скандалы и пороки, и его информация стоила дорого – обычно бутылку французского шампанского и порцию лести.

– Кеша, душа моя, это Орлов, – проворковал Дмитрий в трубку, когда на том конце провода раздался томный, певучий голос. – Не отвлекаю от созерцания прекрасного?

После десяти минут обмена колкостями и обещания «Вдовы Клико» Орлов перешел к делу.

– Скажи мне, мой друг, где в нашем граде собираются самые отпетые вольнодумцы? Но не студенты в сырых подвалах, а те, что побогаче. Где блеск бриллиантов мешается с блеском опасных идей? Где читают Бодлера в оригинале, а под томиком стихов прячут что-нибудь запрещенное к печати?

На том конце провода повисла пауза, наполненная звуком выпускаемого табачного дыма.

– Ты наступаешь на тонкий лед, мой юный вертопрах, – наконец протянул Ветров. – Такие места не афишируют. Но если ты ищешь салон, где запах фиалок смешивается с запахом пороха, то тебе к княгине Мещерской. Вера Николаевна. По средам у нее собирается весь цвет столичной фронды. От анархистов с университетской скамьи до гвардейских поручиков, разочаровавшихся в самодержавии. Она – наша мадам де Сталь. Очаровательная, умная и дьявольски опасная. Только учти, Орлов, туда не попадают с улицы. Нужен проводник. И если тебя там заметят не те люди, твоя следующая заметка будет в разделе некрологов.

Положив трубку, Дмитрий еще долго смотрел на телефонный аппарат. Княгиня Мещерская. Вот он, центр паутины. Он чувствовал это кончиками пальцев. Но Ветров был прав: в одиночку соваться в это логово было самоубийством. Ему нужен был не просто проводник. Ему нужен был тот, кто умеет отличать фиалки от пороха, даже если пахнут они одинаково. Ему нужен был Лыков.

Арсений Петрович встретил предложение Орлова с холодным, почти физическим отвращением. Он стоял у окна в своем кабинете, и серый свет дня вычерчивал резкие складки у его рта. Сама мысль о том, чтобы провести вечер в насквозь фальшивой атмосфере светского салона, среди людей, говорящих намеками и живущих напоказ, претила его натуре, привыкшей к прямоте фактов и суровой логике улик.

– Я следователь, господин Орлов, а не светский лев, – отрезал он, не оборачиваясь. – Моя работа – допрашивать свидетелей и осматривать трупы, а не пить шампанское и слушать стихи о мировой скорби. Это ваша стихия. Отправляйтесь туда и принесите мне факты, если сумеете их добыть среди всей этой мишуры.

– Не сумею, – честно ответил Дмитрий, подходя ближе. Он видел в отражении на стекле напряженный профиль Лыкова. – Я увижу только то, что мне позволят увидеть. Блестящий фасад, остроумные беседы, красивых женщин. Я – журналист, я падок на эффекты. А вы… вы смотрите сквозь это. Вы увидите трещины в штукатурке. Вы заметите, чей взгляд слишком долог, чья улыбка фальшива. Вы услышите то, о чем молчат. Вы – мой пропуск в тот мир, а я – ваш. Без меня вас туда не пустят, а без вас я там буду слеп.

Лыков медленно обернулся. Он смотрел на репортера долго, изучающе. В его глазах не было симпатии, но было нечто похожее на уважение к наглой проницательности этого мальчишки. Орлов был прав. Они были двумя половинками одного инструмента. Анализ и проникновение. Логика и интуиция.

– Как мы туда попадем? – спросил он наконец, и это было равносильно согласию.

Орлов победно улыбнулся.

– О, это самая простая часть. Я скажу, что вы – мой дядя из провинции, приехавший в столицу издавать свои мемуары о турецкой кампании. Человек суровый, неразговорчивый, но с деньгами. Такая легенда вызовет любопытство, но не подозрение. А уж втереться в доверие к хозяйке – это предоставьте мне.

Особняк княгини Веры Николаевны Мещерской на Фурштатской улице был не похож на аляповатый дворец Брюханова. Здесь все дышало сдержанным аристократизмом и безупречным вкусом. Никакой позолоты, никакого показного богатства. Темный, почти черный полированный дуб панелей, тяжелый, отливающий синевой бархат портьер, тихий перезвон хрустальных подвесок на огромной люстре под потолком, свет от которой был приглушен и мягок, словно просеян сквозь лунную дымку. В воздухе стоял густой, сложный аромат: горьковатый запах сотен живых фиалок, расставленных в низких серебряных вазах, смешивался с тонким запахом пчелиного воска от десятков свечей в канделябрах, дорогим французским табаком и едва уловимой волной женских духов – ландыша, ириса, пачули.

Гостей было немного, человек тридцать. Они не толпились, а плавно перемещались по двум соединенным гостиным, образуя небольшие, постоянно меняющие свой состав группы. Их голоса звучали приглушенно, сливаясь с тихими, меланхоличными звуками ноктюрна Шопена, которые доносились из угла, где у черного рояля сидел бледный юноша с длинными волосами. Это был не шумный светский раут, а скорее интеллектуальный кружок, закрытый клуб для избранных.