Сергей Вяземский – Дело о милицейской разборке (страница 1)

Дело о милицейской разборке

Пустой склад

Кабинет начальника уголовного розыска встретил майора Кольцова запахом сырой шерсти и застарелого табачного дыма, въевшегося в обивку стульев еще при прежнем хозяине. Капитан Савельев сидел за массивным столом, положив перед собой пухлые ладони с вечно влажными пальцами, и смотрел не на вошедшего офицера, а в запотевшее окно, за которым моросил мелкий, противный дождь. Лампа дневного света гудела под потолком, выбеливая одутловатое лицо начальника до состояния гипсовой маски. Савельев молчал ровно столько, сколько требовалось, чтобы Кольцов успел отметить про себя и выбившуюся из-под ремня сорочку, и нервную испарину над верхней губой капитана, и папку из бурого картона, лежащую на краю стола так, словно она была заразной.

- Алексей Иваныч, садись, - голос у Савельева был глухой, простуженный. Он наконец перевел взгляд на подчиненного. Взгляд плавал, не находя точки опоры. - Тут такое дело… Склад вещдоков Горпромторга. Плановая инвентаризация по разнарядке из области. На бумаге - тридцать два ящика вельвета югославского и хрусталь чешский, двенадцать коробок. Дело по хищениям, прошлогоднее, ты должен помнить.

Кольцов помнил. Дело вели ребята из ОБХСС, Шатилов лично курировал. Изъяли тогда много, шумели в прессе, отрапортовали об успешной борьбе с расхитителями социалистической собственности. Потом все как-то затихло.

- Ну и? - Кольцов достал пачку «Примы», не спрашивая разрешения, закурил. Дым смешался с сыростью, повис в воздухе сизым слоем.

- Ну и то, - Савельев поморщился, но замечание делать не стал. - Надо съездить, проверить наличие. Подписать акт. Дело-то закрыто, вещдоки должны быть переданы в торг для реализации через комиссионки. А без инвентаризации бумагу не подпишут. Съезди, Кольцов, а? Мне сейчас некогда, сам видишь - завал.

В кабинете у Савельева завала не было. На столе сиротливо лежали два листа бумаги и остывший чай в граненом стакане с эмблемой «Динамо». Кольцов затянулся, стряхнул пепел в переполненную окурками жестянку из-под болгарских сигарет.

- Ключи где?

- У дежурного возьмешь. Склад на Второй Промышленной, за хладокомбинатом. Охраняется нашими, пост номер семнадцать. Старшина Прохоров там, он откроет.

Савельев пододвинул папку через стол. Движение вышло торопливым, почти брезгливым. Кольцов взял картонную папку, ощутив пальцами шершавую, впитавшую сырость поверхность. Внутри лежала опись, отпечатанная на машинке через копирку - буквы бледные, с фиолетовым отливом, бумага тонкая, почти прозрачная. Тридцать два ящика вельвета, артикул такой-то, двенадцать коробок хрусталя, чешского, богемского, с инвентарными номерами. Кольцов пробежал глазами по строчкам, захлопнул папку.

- Съезжу, - сказал он, поднимаясь. Стул под ним скрипнул, жалуясь на тяжесть.

- Давай, Леша, давай, - закивал Савельев с облегчением. - Если что - звони. Но там все должно быть в порядке. Я уверен.

Последняя фраза прозвучала фальшиво, как звук треснувшего колокола. Кольцов вышел в коридор, где пахло хлоркой и сырой штукатуркой, и направился к дежурной части.

УАЗик дежурной части тарахтел двигателем, выбрасывая в промозглый воздух клубы сизого выхлопа. Водитель, молодой сержант с фамилией Глушко на нашивке, крутил баранку молча, сосредоточенно вглядываясь в мутную пелену дождя. «Дворники» со скрипом размазывали по лобовому стеклу грязную воду, свет фар выхватывал из серых сумерек мокрые стволы тополей, облезлые фасады хрущевок, лужи, в которых дрожали отражения редких фонарей. Кольцов сидел на продавленном пассажирском сиденье, придерживая папку на коленях. Металл поручня холодил ладонь. Пахло бензином, сырой кожей кителя и машинным маслом, которым был щедро пропитан пол салона.

Склад Горпромторга вырос из тумана неожиданно - приземистое, длинное строение из серого силикатного кирпича, с ржавыми воротами и подслеповатыми окнами под самой крышей. Вокруг - ни души. Только чахлые кусты вдоль бетонного забора, мокрые и черные, да асфальтовая площадка перед воротами, вся в выбоинах, заполненных водой. УАЗик, хлюпнув по луже, остановился. Кольцов вылез наружу, и холодный ветер сразу ударил в лицо, забрался за воротник шинели.

Старшина Прохоров ждал у калитки, врезанной в массивные ворота. Коренастый мужик лет пятидесяти, с обветренным красным лицом и вязаной шапкой, надвинутой на самые брови. От него пахло перегаром, сладковатым и тяжелым, и дешевым табаком. В руке он держал связку ключей, и металл тихо позвякивал в такт дрожи старшины - то ли от холода, то ли от чего-то еще.

- Здравия желаю, товарищ майор, - голос Прохорова был хриплым. - Замерз я вас ждать. Промерз до костей.

- Здорово, Прохоров. Открывай.

Старшина загремел ключами, долго возился с замком, чертыхаясь вполголоса. Наконец тяжелая калитка со скрежетом отворилась, и на Кольцова пахнуло холодной, спертой сыростью - запах плесени, ржавого железа и чего-то неуловимо химического, отдающего соляркой. Внутри было темно, лишь далеко в глубине помещения тускло горела одинокая лампочка под жестяным колпаком.

Прохоров щелкнул рубильником на стене. Под потолком с тихим гудением зажглись еще несколько ламп дневного света, но их мертвенный свет не столько освещал, сколько выбеливал пространство, делая его еще более пустым и неуютным. Склад представлял собой единый ангар с бетонным полом и высокими, уходящими во тьму потолками. Где-то наверху, под крышей, ветер посвистывал в щелях.

Кольцов сделал шаг вперед. Под подошвой хрустнула бетонная крошка. Второй шаг. Третий. Эхо шагов заметалось под сводами, ударилось о стены и вернулось обратно, искаженное и гулкое.

Склад был пуст.

Не было ни ящиков, ни коробок, ни штабелей. Только голые стены, выкрашенные облупившейся масляной краской фисташкового цвета до половины, да ржавое ведро в углу, в котором плавал окурок. И запах плесени. И запах солярки. И еще что-то - едва уловимый, сладковатый, как прелые яблоки. Запах гнили.

Кольцов медленно обвел взглядом помещение. Прошел вдоль стены, касаясь пальцами холодной, шершавой поверхности. Остановился в центре. Присел на корточки. Бетонный пол был покрыт слоем серой пыли и въевшейся грязи. Но не везде. В нескольких местах отчетливо виднелись следы - широкие полосы от автомобильных шин. Свежие. Пыль в этих полосах была размазана, примята, кое-где вдавлена в мелкие трещины бетона. Следы вели от ворот в глубину склада и обратно. Кольцов провел пальцем по одной из полос, поднес к глазам. На коже остался темный, маслянистый налет.

- Прохоров, - позвал он, не оборачиваясь.

Старшина стоял у входа, переминаясь с ноги на ногу. Ключи в его руке все так же позвякивали.

- Когда последний раз заходил на склад?

- Да я… Это… Как положено, товарищ майор. При заступлении на смену обход территории. Но внутрь… Внутрь-то я не захожу без надобности. Опись у меня, замки целые. Чего туда ходить-то? Холодрыга.

- Понятно.

Кольцов поднялся, отряхнул ладони. Обошел склад по периметру, заглядывая в каждый угол, в каждую тень. Ничего. Пустота. Только ветер завывал в вентиляционных отдушинах, да гудели лампы. У дальней стены, там, куда не доставал свет, он заметил темное пятно на бетоне. Подошел ближе. Нагнулся. Пятно было бурым, с неровными краями, уже успевшим впитаться в пористую поверхность. Кольцов провел рядом ладонью, не касаясь. Холод бетона отдавал в пальцы. Он знал этот цвет. Знал эту фактуру. Кровь. Не свежая, но и не старая. Дня два-три.

Он выпрямился. Сделал глубокий вдох. Запах гнили стал чуть отчетливее. Теперь он улавливал в нем еще один оттенок - едва заметный, почти выветрившийся, но все еще цепляющий ноздри. Одеколон. Дорогой, тяжелый, с мускусной нотой. «Консул». В этом промозглом ангаре, пропахшем плесенью и соляркой, запах «Консула» был так же неуместен, как хрустальная люстра в общественном сортире.

Кольцов вернулся к воротам. Прохоров стоял, втянув голову в плечи. Его красное лицо побледнело.

- Товарищ майор… Я ж ничего… Я ж как положено…

- Замки целые, говоришь?

- Так точно. И пломбы. Я каждое утро проверяю. С вечера закрываю - все на месте.

Кольцов посмотрел на замок, висящий на калитке. Массивный, амбарный, покрытый ржавчиной. Действительно, целый. И пломба на месте - свинцовая бляшка с оттиском. Но что-то было не так. Он прищурился. Пломба сидела чуть криво. Словно ее снимали, а потом навесили заново, но не совсем аккуратно.

Он опустил взгляд ниже. В щели между бетонным полом и металлическим порогом ворот что-то белело. Кольцов нагнулся, подцепил ногтем край бумажки. Потянул. Клочок выскользнул из щели, прилип к пальцу. Маленький, не больше ногтя, обрывок. Бумага тонкая, желтоватая, с одной стороны глянцевая - типографский бланк. Кольцов поднес его к свету лампы. На обрывке синими чернилами были выведены две цифры и часть слова: «…рино-воз…» и ниже - «…исх. № 3…».

Он сунул клочок в нагрудный карман кителя, туда, где лежала пачка «Примы». Разогнулся.

- Прохоров, вызывай дежурную часть. Пусть присылают опергруппу. И скажи Савельеву, что у нас тут не инвентаризация, а особо крупное. Вельвет и хрусталь испарились. Вместе с остальным.

- С каким остальным? - голос старшины дрогнул.

Кольцов не ответил. Он вышел из ангара под моросящий дождь, закурил, прикуривая от спички, которую заслонял ладонью от ветра. Дым «Примы» смешался с сыростью, осел на языке горькой пленкой. В голове уже складывалась картинка, мутная, как этот осенний вечер, но с каждым мгновением обретающая все более зловещие очертания. Склад вещдоков, охраняемый милицией. Пропажа на десятки тысяч рублей. Свежие следы шин. Бурое пятно на бетоне. Запах дорогого одеколона в ангаре, где ему не место. И клочок бумаги с обрывком слова «…рино-воз…».