Сергей Воронин – Начало (страница 16)
Короткую передышку сыны боярские получили, разрядив последние пистоли в черкасов, ринувшихся на Бурмистрова. А последний, не сумев толком продышаться от сбившего дыхание удара, откатился под воз, где принялся спешно перезаряжать собственный самопал.
Сабля ляха мелькала перед лицом Вороны, стрелец, сжав зубы от острой, резкой боли в груди и отсутствия воздуха, все же успел подставить блок, а затем отчаянно метнулся в сторону. Польская сабля напрасно рубанула по доскам, и драгун тотчас рванулся за десятским.
– Курв…
Лях не успел закончить ругательство. Приняв очередной удар на собственный клинок, Ворона шагнул навстречу и всадил засапожный нож в бочину ворога по самую рукоять. А ведь всего мгновением ранее в горло янычара, направившего кривой ятаган к шее десятника, впилась казачья стрела. На помощь Вороне и его товарищам едва ли не в последний миг подоспела ватага донцов. Вольные воины с яростным кличем бросились на янычар, следующих за черкасами:
– Бей поганых!
…Солнце уже давно скрылось за кромкой земной тверди. Но закатная сторона еще горела багряным, освещая яростную, непримиримую схватку, кипящую по всей протяженности линии русских укреплений. Исключением стали лишь шанцы (где можно было вновь нарваться на залпы картечи!) да крылья русской рати. С пикинерами, прикрывшими многочисленных мушкетеров сплошным частоколом копий, черкасы благоразумно не связывались.
Зато на основных участках атаки мятежники Выговского добились численного превосходства и кое-где даже прорвались в гуляй-город. Но именно в тот миг, когда все повисло на волоске, русский лагерь огласил могучий, единый на сотни голосов клич:
– Ура-а-а!!!
Ведомые Трубецким дети боярские и рейтары конными ворвались в укрепления, сметая попавшихся на пути черкасов. Пушкари же успели вовремя растащить телеги у центральных шанцев, и вот уже русские всадники оказались в тылу атакующей пехоты Выговского. Расстреливая черкасов из пистолей и карабинов да выбивая их метко пущенными стрелами поместных всадников.
Опомнились и сами артиллеристы. До последнего они держали пушки заряженными картечью на случай штурма шанцев. Но теперь их бомбы полетели в густо столпившихся у стены гуляй-города ворогов, калеча мятежников осколками и внося частыми разрывами сумятицу в их ряды.
Кажется, первыми показали спину именно янычары, не желающие погибать за какого-то там польского гетмана. А следом покатились назад и наемники-ляхи, встревоженные появлением в тылу русских всадников, пока еще только расстреливающих ворога на скаку. Но ведь и сабелька есть у каждого ратника! Наконец, на павших духом, также дрогнувших черкасов навалились защитники гуляй-города, успешно выдавливая казаков Выговского с укреплений. И после очередного залпа с батарей еще сражавшиеся мятежники не выдержали, побежали.
А следом уже к вражеским шанцам бросилась русская рать!
Пытаясь спасти положение, Выговский бросил в бой имеющуюся под рукой черкасскую конницу и заметно поредевшие панцирные хоругви. Но путь им преградили воины солдатских полков, охранявшие до того русские батареи. Атакующую конницу гетмана встретил слаженный залп мушкетеров, а когда уцелевшие прорвались сквозь дымное облако, то с разбега насадились на граненые наконечники пик.
Да тут еще и сгустившиеся сумерки помогли русским воинам, скрыв «ежа», баталию копейщиков, от самых зорких глаз.
Изменнику осталось лишь последними словами ругать крымского хана, ведь ближе к вечеру Мехмед-Гирей увел большую часть своей орды за Куколку, разбив там свой лагерь. Бросать на штурм гуляй-города спешенных татар он наотрез отказался, выделив гетману лишь янычар да сильно потрепанный еще Семёном Пожарским отряд нуреддин-султана, своего второго сын. Но с началом русской атаки Адиль-Гирей отослал от себя гетманского гонца, после чего молча покинул поле боя, уведя своих татар к броду.
А со стороны наступающих русских полков уже загремели отрывистые команды стрелецких голов:
– Пали-и-и!!!
Грянул оглушительный залп, разящий в спины бегущих казаков.
– Пали-и-и!!!
И снова залп… А Выговскому, неспособному в быстро наступающей темноте верно оценить расстояние до стремительно наступающих русских полков, вроде бы послышался свист пуль.
– Пали-и-и!!!
И снова залп! На сей раз свинцовый шмель вспорол рукав дорогого гетманского камзола, рассек его кожу, немного задел мясо… Не столь и сильная рана, скорее даже царапина. Но испуганный внезапной болью и жаром зацепившей его пули, Выговский тотчас развернул коня, направив его к переправе, бешено нахлестывая плетью бока дорогого арабского скакуна
Впрочем, бегство самого гетмана, как кажется, уже никто не заметил – ведь бежали уже все мятежные черкасы и наемники! И русские ратники преследовали ворога до самого брода через Куколку, побив многие сотни черкасов и наемников. Побили бы и больше – но спасительный ночной покров уберег мятежников от неминуемой гибели.
Тем закончились второй день и вторая ночь горькой битвы у Конотопа…
Глава 9
Выведя свое войско к берегу Куколки, князь Трубецкой решился вновь разделить рать на три полка, прикрыв каждый из тех бродов, кои невольно указали ему бегущие мятежники. Уцелевшие возы гуляй-города с турами также подогнали к реке, постарались разделить их натрое. Но если прочие полки принялись строить лишь табор с использованием обозных телег, то воины князя Ромодановского еще заняли оставленные ранее шанцы.
А вот конницу – все тех же рейтаров Змеева да большую часть детей боярских – Алексей Никитич вообще отвел от реки, решив использовать их в качестве мобильного резерва на случай прорыва татар или черкасов. Однако же новоиспеченных «карабинеров» из числа поместных ратников да прочих драгун оставили защищать броды. Кроме того, в отряде князя Ромодановского оставили оба стрелецких приказа из полка Пожарского и Семёна Львова. Взамен, правда, забрали два из четырех солдатских полка, но добавили также тысячи полторы запорожцев.
А потому товарищи Бурмистрова, чудом избежавшие смерти и тяжелых ран, вновь оказались в одном отряде со стрельцами Вороны, коих в строю, правда, осталось всего три человека, за исключением самого десятника. Двое до последнего рубились с черкасами, еще одного оглушили ударом по голове, вот только сабля казацкая прилетела плашмя, да еще и по шапке. В общем, свезло стрельцу!
Уставшие за день воины попадали наземь и уснули мертвецким сном, где придется, как только был возведен табор – однако князь озаботился выставить сторожи. Жребий дежурить первыми выпал десятку Вороны – а Шилов уговорил товарищей самим попроситься в дозор от детей боярских. Всех, кроме подраненного Жукова, того перевязали и уложили спать. Все одно ведь пришлось бы брод сторожить! Пусть и мало кто ожидал атаки противника, уж в первую пору так точно.
В итоге дети боярские заняли давно облюбованный ими ровик. Обобранные до нитки тела ратников, павших в предшествующем бою, татары да казацкая голытьба сбросили в реку, и те покуда не успели еще всплыть. Но все же в апрошах было очень неуютно, густо пахло смертью в самом отвратительном понимании тлена и разложения. Никому из воев не пришло в голову поснедать, а сон гнали неспешными, вялотекущими разговорами, с надеждой посматривая на небосвод.
Первой смене дозорных выпало не столь и много времени сторожить у реки.
– Слушай, а почему дети боярские, а? Бояре же ведь в Москве сидят, думствуют, государю-батюшке советами помогают. Получается, сын боярский, он же и сам боярин, разве нет? Вы же простые ратники, и среди прочих поместных ратников хватает бедных однодворцев, распахивающих землю, подобно крестьянам. Ну, или стрельцам.
Ворона закончил свой вопрос негромким смешком, на что Бурмистров, к коему десятник и обратился, устало пожал плечами:
– В том нет особо секрета. Даже странно, что тебе о том неизвестно, голова! Ты, вон, и кашеваришь знатно, и раны лечишь, и речь татарскую разумеешь…
Некая недосказанность повисла в воздухе, вся сторожа с интересом воззрилась на Ворону, так что стрелец со вздохом протянул:
– Кашеварить среди нас каждый умеет, дальние походы обязывают. Что же касается лекарского искусства, так мне немногое известно, бабка моя была повитухой на селе, немного травницей. Кое-что мне показала, кое-чему научила, пока жива была. Ну а язык? Когда в Москве приказ стоял, свел я знакомство с одним крещеным татарином, да смекнул, что знание наречия басурманского может и мне когда-нибудь пригодиться. Все же служба ратная, а на ней всякое может случиться.
Немного помолчав, Пётр неожиданно признался:
– Еще я счету обучен и немного письму, по детству матушка меня при храме подвязала. Надеялась, что хоть младший сын в духовенство пойдет, от брани сбережется. Да больно я был неусидчивый, все желал за батю, в Смоленской войне сгинувшего, ляхам воздать! Да и никак не хотелось мне службы разучивать, Псалтирь читать. Хотя с тех пор многие нужные ратнику молитвы и псалмы ведаю.
Огромный диск практически полной луны замер высоко в небе, а набежавший ветерок прогнал облака, и при довольно ясном лунном свете Бурмистров разглядел неожиданно теплую улыбку, коснувшуюся губ Вороны.
– Но монах Иоанн, обучавший меня грамоте, все же таки был прав – лишними знания не бывают! Так что, тезка, ответишь?