Сергей Воронин – Начало (страница 17)
Десятник неожиданно перевел тему разговора с себя на Бурмистрова, на что Пётр лишь согласно кивнул:
– Так отчего бы не ответить? В том большого секрета нет. Боярин – это лишь ныне важный такой, тучный муж в соболях, думу думающий. А в старину, при князьях Александре Невском иль Димитрие Донском, боярин – это прежде всего дружинник, ближник княжеский. Ну, как рында сегодня, вот только дружинник не токмо в бою князю защищал, но и в миру всяко-разно ему служил. Хоть оброк собрать, хоть татей лесных вывести, хоть людей рассудить от лица князя. Нынешние думские бояре – это потомки тысяцких и прочих княжьих приближенных. Ну, и Рюриковичей среди них хватает, тех, что младших княжеских ветвей.
Бурмистров чуть поерзал спиной по земляной стенке ровика, усаживаясь поудобнее (все одно ведь тягиляй уже страшно грязный!), после чего продолжил:
– А вот потомков дружинников княжеских, составлявших кованую рать, при государе Иване Третьем перевели в легкую поместную конницу, пересадив на легких татарских лошадей, да вместо копья дали им лук со стрелами. Ну, чтобы разом число всадников увеличить, ибо зело была дорога броня их тяжелая да могучие богатырские кони. А у татар после сечи на Куликовом поле да поражения ордынцев эмиру Темиру-Аксаку собственной тяжелой конницы и не осталось. Зачем же тогда кованая дружинная рать, коли тяжелому всаднику за степняком не угнаться? Вот с тех пор-то потомков дружинников «детьми боярскими» и называют. В значении сыновей простых ратников, а не родни знатных думских бояр.
Ворона задумчиво промолчал, а вот Ушаков, не удержавшись, фыркнул:
– Вот ты, Петька, даешь! Даже мне о том было неведомо, почему мы дети боярские и как стали поместной конницей, хотя историю своего рода я знаю, и предок мой на Куликах бился.
Бурмистров развел руками:
– Так не один монах Иоанн говорил о том, что знания лишними не бывают. Мне о том и батюшка твердил. Да только речи басурманской я все одно не разумею.
Стрелецкий десятник понятливо кивнул, а после вдруг подобрался, схватился за заряженную пищаль.
– Слышите?! Копыта вроде по воде бьют!
– Точно…
Васька Шилов утвердительно кивнул, первым высунувшись из апроша, после чего с удивлением протянул:
– Что за диво? Вроде татарин… Но один. И рубаха на нем, кажись, белая?
Товарищи Шилова смогли воочию убедиться в его правоте, взглянув на реку. Через брод неторопливым шагом двигалась невысокая лошадь с припавшим к ее холке всадником, не подающим признаков жизни.
– Может, черкаса мертвого конь везет?
– Да вроде как лук и стрелы к седлу приторочены.
– Так ведь и среди казаков есть лучники.
Ворона, ответив Василию, нетерпеливо вскинул заряженную и готовую к бою пищаль, после чего громко закричал:
– Стой! Кто идет?!
На самом деле десятник не особо рассчитывал на ответ, но когда лошадь приблизилась к берегу, всадник ее «ожил», приподнявшись в седле, после чего негромко бросил в ответ:
– Свои…
– Какие свои? – рявкнул стрелец. – Назовись!
– Ротмистр фон Ронин, рейтарский шквадрон полковника фон Галена, – едва слышно раздалось во тьме.
– Сашка, ты?! – на мгновение обмер Ворона, после чего буквально выпорхнул из апроша. За головой последовали стрельцы и Шилов, прочие же дети боярские остались в ровике: а ну как ловушка какая хитрая?
Но нет – десятник признал ротмистра и поспешил помочь ему спуститься с коня, при этом бережно придерживая. Уже в несколько рук рейтара спустили в апрош, где последний негромко попросил:
– Воды…
– Ты как? Как?! Откуда? Бежал?!
Бурмистров разглядел множество кровавых подтеков на исподней рубахе офицера, а явно растерявшийся Ворона дал своему знакомцу испить из бурдюка. После чего тот глухо, но уже куда более окрепшим голосом заговорил:
– Бежал, Питер, бежал я… Когда на лагерь татарский вышли битые вами черкасы, сумятица поднялась, паника среди поганых. Думали, русские ратники через реку атакуют, казаков преследуют.
Ротмистр прервался, жестом попросив еще попить. И когда Ворона аккуратно поднес к его губам горлышко бурдюка, немец (ну, Фанронин же!) сделал еще пару глубоких глотков прежде, чем продолжить.
– Разумом я понимал, что Трубецкой не отважится напасть на татар, когда большая часть его собственной конницы сгинула. Да еще бы пришлось перейти реку, к которой его бы позже и прижали. Но то разум. А вот в сердце вспыхнула столь яркая надежда! Да и не у меня одного – многие полоняники попытались освободиться, кому-то даже удалось. Мне вот помог запорожец Беспалого, да только срубил его татарин, со спины срубил.
Ротмистр на мгновение прервался, но после продолжил:
– А у меня в глазах все помутилось, я с голыми руками на ордынца напал. За запястье схватил, не дал себя ударить, а нож поганого из-за пояса вырвал и его же ножом ворога и пырнул, Правда, на то ушли последние силы, а на крик ордынца уже помощь ему поспевала. Я плохо поступил, знаю, что плохо, – бросил товарищей. Но видит Бог! Промедли бы я хоть секунду, то обрек бы себя и пленников на верную смерть, от татар бы все одно не отбились. А так я вскочил в седло и бросился вскачь, и скакал от степняков, пока не сморило. Потом окончательно выдохся, как и мой конь, и все же я сумел направить его к броду, оторвавшись во тьме от погони. Не иначе Пресвятая Богородица Покровом своим укрыла, от поганых спрятала.
Сделав еще глоток, немец негромко попросил:
– Не суди меня строго, Питер. Татарский полон… жуткая вещь. Я бы действительно не смог им помочь.
Вконец обессиливший офицер замолчал, на что Ворона лишь энергично мотнул головой из стороны в сторону:
– Ни в коем разе не сужу, Саша! Скажи только – что наши? Много побило, много полоняников? Что князья?!
Ротмистр ответил через силу, с явным напряжением:
– Побило… многих. А всех увечных, кто сам идти за обозом не смог бы, тех зарезали, словно какой скот. Но и оставшегося полона тысячи полторы, а то и две наберется.
Сделав краткую паузу перевести дух, Фанронин продолжил:
– Князь Семён Львов сильно поранен, но в полоне. А вот окольничий Семён Пожарский, по слухам, бранил хана и его приближенных самыми последними словами, за что Гирей приказал отрубить ему голову.
Помрачневший Ворона обернулся к своим стрельцам:
– Паша, Гришка! Я его раны сейчас обработаю, а после поможете ротмистру в седло сесть и доведете до князя Ромодановского. Да повторите князю все, что Александр смог мне рассказать.
Стрельцы дружно закивали, в то время как десятник принялся перевязывать своего товарища. Не сдержав любопытства, Шилов вопросил:
– Пётр, а откуда ты цельного ротмистра знаешь, да еще по-свойски с ним так гутаришь?
Ворона ответил не сразу, аккуратно обрабатывая лекарской мазью крепко воспалившиеся порезы на руках ротмистра.
– Дружок это мой закадычный, Александр Фредерик фон Ронин. Когда наш приказ в Москве стоял, я бывал в кабаках новой немецкой слободы, был грешок, чего уж там? Да больно мне нравилась дочка одного кабатчика… Однажды к ней пристал захмелевший иноземец, ну так и я был под легким хмельком. Встал, в лоб ему разок дал, он наземь брык! Вот только у немца товарищей было человек пять. Из-за лавок все вскочили да за шпаги схватились, я же без сабельки был. Но и с клинком против пяти не сдюжить.
– Вон оно как… Выходит, Сашка тебе помог? – потер лоб Василий.
– Да. Он встал на их пути, строго закричал, стыдил, обещал доложить офицерам. За шпагу сам не хватался, на словах устыдил. Так и познакомились, а там уже и подружились.
Пётр немного помолчал – но, видно, нахлынули воспоминания, решил сам продолжить свой сказ.
– Дед Сашки, Себастьян фон Ронин, также на Руси бывал, и ведь воевал среди наемников Михаила Скопина-Шуйского. Тоже ротмистр! А когда деньги кончились, и шведам да прочим немцам стало нечем платить, Себастьян среди немногих верных остался в войске князя, помогал ему готовить первых русских рейтаров. Даже к старцу Иринарху Ростовскому за благословением ездил для Михаила Васильевича! И так впечатлился встречей со святым старцем, что принял святое крещение по греческому обряду.
Перевернув рейтара на живот, Ворона начал обрабатывать тому спину, как видно, пострадавшую от татарского кнута.
– Себастьян воевал под началом князя, но был сильно ранен в сече под Дмитровом. Тогда наемникам уже нашли деньги, и Михаил Васильевич щедро одарил ротмистра за верную службу, присвоил ему чин полковника да убыл в Москву. Вот только там князя-то и отравили. А после смерти Скопина-Шуйского фон Ронин оставил русскую службу и вернулся в немецкую землю, где женился на любимой им купеческой дочке.
Пётр Бурмистров невольно усмехнулся:
– Все как в доброй сказке, счастливый для Себастьяна конец?
Десятник пожал плечами:
– Ну… Это как посмотреть. Вскоре в немецкой земле началась долгая война, длившаяся целых тридцать лет. У Себастьяна успел лишь только родиться сын, Фредерик, как полковнику пришлось вновь сесть в седло и облачиться в черный доспех. И воевал он еще лет десять, видясь с семьей урывками, вновь был тяжело ранен. Сын же Себастьяна пошел по материнской линии, стал купцом, но война разорила семью фон Рониных. Так что внук, наслушавшись рассказов о подвигах славного полковника и щедрой царской службе в Московии, рванул на Русь, где стал ротмистром рейтаров. А после и крестился православным обрядом, подобно деду.