Сергей Воронин – Начало (страница 18)

Закончив перевязывать товарища, Ворона обратился к своим стрельцам:

– Все, братцы, закончил я, сажайте Сашку в седло!

Стрельцы, впечатленные рассказом командира, усадили застонавшего ротмистра на коня с великим бережением, и лишь после того, как они удалились, Бурмистров задал беспокоящий его вопрос:

– А что же немка-то твоя, дочка кабатчика?

Десятник только хмыкнул в ответ, но как-то совсем невесело:

– Ханна-то? Ханной ее звали. Ну, а что? Вроде и я ей глянулся, немецкий говор у Александра подтянул, объясняться с ней начал, сговариваться. Я свататься хотел и надеялся упросить ее перейти в нашу веру. Но когда заговорил о том, Ханна лишь захохотала да в подпол кабацкий отвела.

– Ну… и?

– Да что «и»-то?! Подол задрала и задом ко мне повернулась – мол, давай, не робей! Ты за меня заступался, и сам мне нравишься.

Ворона рассерженно замолчал, оборвав рассказ на самом интересном месте, так что дети боярские и оставшийся стрелец аж шеи вытянули, смотря на десятника. Наконец, Шилов жарко прошептал:

– А дальше? Дальше-то что?!

Пётр с недоумением уставился на товарища.

– А что могло быть дальше? Я к ней с любовью, свататься хотел, а она ко мне… Бери, не хочу! Ну, так я ничего и не захотел. Мужицкое желание, оно, конечно, было. Только ведь чувствовал я себя при этом так, словно с разбега в поросячий хлев запрыгнул, да весь в помоях измазался. Ушел я из кабака, и с тех пор Ханны больше не видел.

…Русская рать вторую ночь стояла на страже у реки, что отделяла ее от врага. Стояла в полной боевой готовности, зарядив и пушки (в том числе и множество трофейных орудий), и самопалы, ожидая, что враг вот-вот ударит через брод. Сторожи несли сменный дозор, с тоской вдыхая все более густой смрад от разлагающихся в воде тел. Да то тут, то там всплывал из реки раздувшийся мертвец, напоминая о жестокой сече, кипевшей три дня назад. Однако же Выговский и Гирей так и не рискнули вновь ударить через реку, когда броды ее прикрыла вся русская рать.

Помнили, собаки, какие потери несла панцирная кавалерия шляхтичей, по большей части на дне Куколки и упокоившаяся. Вот только шляхтичи, прижатые ко дну за счет тяжелой брони, не всплывали, потому-то сомы, налимы да раки их там и объедали.

Между тем Конотоп по-прежнему оставался в осаде, угрожая прорывом гарнизона в русском тылу. А помимо проблемы множества раненых, коим требовался куда лучший уход, чем в русском полевом лагере, назревала и иная проблема. Близость реки, забитой телами убитых, могла породить тяжелые болезни.

Но думать о том – доля воевод и полковников. Ну а ратники что? У ратников своих забот хватает: прокормить себя, напиться чистой питьевой воды, устроиться поспать, где поудобней, пока сеча не зачлась. Да приготовить поснедать побыстрее, покуда время есть!

Вот и донские казаки, крепко выручившие стрельцов и детей боярских, занимались готовкой – да не просто кулеша, а выловленных в Куколке раков! Варили целую кучу клешнистых с солью да укропчиком, нисколько не брезгуя уловом из «мертвой реки». С другой стороны, раки-то всю жизнь питаются падалью, коли повезет, но их собственное мясо от того хуже не становится. Да и добывали их донцы выше по течению от брода, там, где вода речная куда чище. Правда, о том они мало кому сказали. Ибо такой смачный дух вареных раков по лагерю поплыл – закачаешься!

Собравшись в ватагу под началом Матвея, казаки и приглашенные ими стрельцы да дети боярские замерли вокруг здоровенного котла, весело кипящего на открытом огне. Пламя, извиваясь, бросало мягкие тени на загорелые, бородатые лица донцов, одетых каждый во что горазд, но вооруженных самым отменным оружием из самой добротной стали. У каждого или пищаль, или лук со стрелами, коим вольный воин обязан отменно владеть, а сверх того непременная сабля, кинжал или топор, или булава какая. И пистоли, по паре на брата!

Пётр Бурмистров с интересом поглядывал на донцов, оказавшихся более искусными и вооруженными бойцами, чем те же черкасы. Хотя и запорожцы Беспалого в пешем строю многих иных ратников заткнут за пояс. Но донцы – это разговор отдельный. Опытные гребцы и мореходы, бесстрашные до безразличия к смерти и столь же умелые в бою, они побеждают турок не только на суше, но и в море, где сметают осман частыми залпами самопалов. Последних у казачков, как выяснилось, даже больше, чем у поместных ратников.

Тут же Петру вспомнилось, что четыре года назад донцы совершили несколько дерзких вылазок, обрушив сокрушительные удары по Крыму, татарским поселениям и османским крепостям. Каффа, Судак и Тамань надолго запомнили свист пуль и сабель, да яростные кличи донцов! Паника охватила даже стольный град крымского ханства – Бахчисарай. И хан Мухаммед-Гирей в страхе молил русского царя унять казаков. Да только сам Алексей Михайлович их же на татар и направил, упреждая поход крымчаков на Малороссию.

Вот и ныне донцы Матвея бают, что этим летом вольные воины должны были вновь выйти в море и ударить по Крыму, да видно, или не прорвались сквозь турецкие заставы у Азова, или же запоздали со своим ударом.

И все же Пётр не мог не быть благодарен донцам, спасшим его жизнь и жизни соратников от верной смерти. А что казачки оказались при этом отчаянными хвастунами да задирами? Ну, это можно было стерпеть, перевести в шутку, особливо когда донцы уважили их приглашением к собственному столу… Иные их россказни даже понравились Бурмистрову. «У каждого казака в жилах с кровью течет вода батюшки Дона», – ведь красиво же звучит, ну?!

Вот и теперь один из донцов именем Никита с озорством воскликнул:

– Эй, братцы стрельцы да дети боярские! Готовьте ваши уши, сейчас расскажу, как мы этот самый котел у турок отбили!

Донцы одобряюще засмеялись, а казак начал живо да в красках рассказывать про бой с османскими янычарами, выставляя их ленивыми трусами, не выставившими дозоров. Мол, напали донцы на турецкое стойбище малой ватагой да распугали большой отряд – а как бежали басурмане, так и забрали казаки котлы османские и много всякого добра. Товарищи Никиты, подхватывая байку, начали изображать, как скакали казачки на трофейных конях, громко выкрикивая: «Ни одному турку донца нипочем не взять, ни одному басурману!».

– А ты, Матвей, помнишь, как мы тогда к лагерю османскому подбирались? – спросил другой казак, подмигивая товарищу. – Я тогда чуть не потерял свой сапог, когда в грязь вляпался! Да и портки, когда янычары за нами гнались.

– Помню, как же не вспомнить, – добродушно усмехнулся искусный лучник. – Я тогда как с лошади упал, так сам скакал быстрее всякой лошади.

– Погодите-погодите, браты! Так ведь это же вы турок погнали? Или все же они вас?! Никак не разумею!

Звук громкого мужского хохота разнесся по всему лагерю, а отсмеявшись, Никита ответил чуть окрепшему Алексею:

– Так говорю же, малой ватагой мы на турок напали, да испужали зело, когда зачли палить из самопалов да боевые кличи орать на разные голоса. А вот когда янычары смекнули, что их куда больше, так уже нам драпать пришлось со всех ног. Токмо котел этот и прихватили!

– Аха-ха-ха!!!

Теперь уже смеялись все, собравшиеся у костра, весело и непринужденно, от души.

Словно и не было за рекой ворога. В том числе и татар крымских, и турецких янычар – самых умелых и злых в сече османских воинов.

Глава 10

В шатре командующего русской ратью было не протолкнуться – Алексей Никитич собрал всех старших офицеров, включая голов стрелецких приказов, солдатских полковников, а также приближенных казаков гетмана Беспалого. Ну и, естественно, соратников-князей. Так что, хоть ночь и была прохладной, в шатре было душновато и мрачно, несмотря на множество лучин, чей мягкий свет танцевал на стенках из плотной ткани, отбрасывая причудливые тени, будто бы оживающее в полумраке.

– Ну что, братцы? Надо решаться.

Только что царивший в шатре разноголосый гомон стих, и вперед вышел князь. В походе Алексей Никитич предпочитал простую и удобную одежду, не отличаясь богатством выделки и кроя кафтана от других офицеров. Но командующего было сложно с кем спутать, в Трубецком чувствовались особая внутренняя сила и отточенный опытом множества сражений ум полководца. А еще воля человека, способного принимать сложные решения в сложных обстоятельствах.

Взгляды присутствующих обратились к Трубецкому, и каждый офицер отметил про себя, как почернел, осунулся воевода в последние дни. Несмотря на успешно проведенное с мятежными черкасами сражение, завершившееся едва ли не полным разгромом Выговского, князя сильно подкосила весть о казни увечных русских пленников и Семёна Пожарского. Горечь о гибели вверенных ему солдат и верного соратника наслоилась на чувство глубокой вины, ведь Трубецкой сам поставил во главе сводного кавалерийского полка двух наиболее жестких, агрессивных и деятельных воевод. А значит, и вся вина за разгром и гибель множества ратников и полон выживших – на Трубецком.

Еще горше было осознавать, что главной причиной разгрома русской кавалерии стало отсутствие правдивых сведений о численности войска мятежного гетмана, о присоединении к нему главных сил крымской орды. В том, что он не сумел наладить разведку в достаточной степени для того, чтобы выявить приближение многочисленной татарской конницы, Алексей Никитич также винил лишь себя.