Сергей Волжин – Власть Тьмы. Эделиада. Том 2 (страница 6)

Голову снова пронзила боль. Зашептав слова чар «Умиротворения», он немного успокоился и гляделся. По полу были разбросаны дольки запечённого картофеля и тыквы, в одной разбитой бутылке оказалось подсолнечное масло, в другой уксус, бараний бок превратился в сухой кусок варёной свинины.

Иллиан почувствовал, как румянец стыда попытался прорваться откуда-то изнутри, но он, силой заставил его убраться восвояси и повернувшись вышел из кухни.

Пройдя по чисто убранным коридорам и комнатам, он не стал возвращаться к себе. Вместо этого он поднялся на второй этаж и вошёл в огромный зал, увешанный гобеленами, рассказывающими историю их рода. С центрального полотна, самого большого и старого, но от этого нисколько не потерявшего цвет, на него смотрел Ивладий Галлан, первый из рода, нанёсший, как считалось, последний и смертельный удар Саю Осквернённому. Праотца изобразили в гневе: густые седые волосы трепал ураганный ветер, глаза горели диким все уничтожающим жёлтым огнём, с небес сыпали бесчисленные молнии, разящие сонмища врагов.

На картине справа был сын Ивладия, Гериган Галлан. Считавшийся выдающимся теоретиком и учителем. Его запечатлели за более мирным занятием нежели героического отца: десятки молодых чародеев восторженно наблюдали за его манипуляциями с Потоком, который неизвестный художник изобразил как тысячи чуть видных светлых нитей, идущих прямо из головы в бескрайнее звёздное небо.

Дальше по кругу шли более мелкие картины, показывающие дальних и ближних родственников Иллиана. Их имена в его голове превратились в нескончаемый, не распутываемый клубок. Он смотрел на эти лица и не чувствовал с ними ни капли родства. Это были ужие, давно умершие люди. Мало-помалу золотой блеск глаз прародителей стал жечь хлеще раскалённого железа, и Иллиан наконец почувствовал её – такую желанную жажду мести.

– Чего уставились?! – крикнул он в не себя, еле сдерживая слёзы. – Чего вам всем от меня надо?! Лучше признайтесь – вы все глупцы и лицемеры! Вы хвастались что одолели Тьму! Изгнали её навсегда из Эделии! Ну так я вам всем скажу: Тьма победила, понятно?! Она была жива! Мы... нет, я убил эту Тёмную суку! Мне удалось одержать победу, не вам! Из-за вашей гордыни они убили отца! Они убили Магистра Горана и ещё многих! Её не остановить. Тьму не остановить, слышите?! Но я не буду молиться никаким богам! Магией можно убить любого, даже Бога! Но вы не смогли. Вы не смогли, и они убили отца.

Ответило ему лишь гулкое эхо прокатившиеся по залу и умершее где-то глубоко в коридорах особняка. Выплеснув накатившую злость, Иллиан по-новому увидел портреты своих праотцов и праматерей: в их взглядах стоял укор. Стыдливо отведя глаза, он подошёл к мольберту, стоявшему в центре зала. На нём красовался живописный уголок Западного сада Ладоса. Узкая дорожка подходила к небольшому искусственному пруду с огромными красными карпами, в котором отражалось полуденное яркое солнце. Две молодые берёзки склонили свои ветви к серебряной, резной скамье, на которой, по задумке художника, должен был сидеть его отец. Но увлечённый работой в лаборатории на Севере, Истиан редко бывал в столице, и картину так и незакончили.

Та ярость мщения, которую Иллиан чуть ли не с радостью ощутил, вся ненависть на праздно гуляющих горожан, вся беспочвенная злость на слуг, мигом провалилась куда-то глубоко-глубоко, внутрь огромной чёрной дыры в его душе и наконец слёзы хлынули из воспалённых глаз. Практически не видя ничего перед собой, он побежал к парадному входу. Дышать стало тяжело. Этот дом, память предков и горе утраты давили невыносимой тяжестью. Распахнув двери, Иллиан очутился под торжественно пылающим ночным небом Ладоса. Свежий ветер принёс гомон поющих голосов, запах пряностей, жареного на углях мяса и прекрасную, чарующую, льющуюся отовсюду музыку.

Под бешеный ритм сердца последний из великого рода Галлана стоял не в силах надышаться свежестью первой осенней ночи. Туман злобы спал. Голова прояснилась. Мысли о мщении всему миру, старому повару, служанкам, Светлым и Тёмным богам унёс ветер. Благословленный, отрезвляющий, возвращающий к реальности ветер.

Иллиан не знал сколько времени простоял на крыльце. Очнувшись, он почувствовал невообразимую усталость. Для него не осталось ни одного желания кроме желания выспаться. Внезапно, что-то кольнуло его из глубины, из той потаённой для каждого человека глубины, где как принято думать рождается предчувствие. Он медленно повернулся к давно не стриженным кустам изгороди, окружающей весь особняк. Только туда не мог добраться свет праздничных салютов и огней. Оттуда, из непроглядной темноты, на него смотрела пара красных, то ли волчьих, то ли собачьих глаз. Лишь сейчас Иллиан понял: этот кровавый взор сопровождал его по всему безлюдному дому. Он помнил его под потолком в одном из коридоров, чувствовал его ненависть из тёмного угла кухни, ощущал в зале Великих Галланов. Или всё-таки ему казалось? Собрав последние силы, он крикнул в темноту:

– Э, вали отсюда кабысдох! А-то влеплю тебе молнию промеж твоих щенячьих глаз! Пшёл!

Скрывающийся за рычанием смех раздался в ответ, и красный взгляд исчез, оставив Иллиана ещё раз задуматься о его реальности. Но думал молодой чародей не долго: усталость победила. Не закрывая дверей, он побрёл в свою спальню и как есть, в пыльном запачканном дорожном костюме, повалился на кровать.

Кошмар Мюриэла Листона

Взрывы и яркие вспышки салютов не давали заснуть. Даже через плотно закрытые окна и портьеры из тяжёлого бархата слышались крики гуляющих, песни, и превратившиеся в какую-то издевательскую пытку, мелодии скоморохов и менестрелей.

Мюриэл Листон проклинал празднество Первого Дня Осени. Голова раскалывалась от десятков поддерживаемых охранных барьеров, защитных и атакующих заклятий. Судя по коротенькой вести от Эбинайзера Кина стало ясно: пришествие Тьмы отменялось. Новость для всех жителей Эделии безусловно прекрасная и обнадёживающая, но для Мюриэла она почти ничего не меняла и даже наоборот – могла стать роковой. Чудовищный Зверь всё ещё разгуливал на свободе, а отправленные в его логово Вестор со своими головорезами, не нашли там никаких следов, кроме нескольких свежеобглоданных трупов. Теперь Мюриэл был уверен — весь свой гнев за смерть Госпожи, Зверь обрушит именно на его голову. К тому же, как выяснялось, Кин вёз в Ладос захваченную живой ворожею, и если через её Поток начнутся исследования Тёмного Источника, если решат поднять работы Истиана и испробовать тот ритуал, упомянутый им на Совете... Вызов Зверя, помощь в убийстве Галлана, эксперименты с запретной энергией — всё раскроется, и тогда ещё не ясно какая смерть будет хуже: быстрая, от чудовищных клыков Зверя, или медленная, под хитроумными пыточными заклятьями Семинарийских дознатчиков.

Однако оставалась ещё надежда. Кин так же сообщил, что едет в столицу Лестора, Фомерстад. Сообщить то сообщил, а после как в воду канул. Не из-за того ли, что два дня назад Лестор, вместе с Черестином, объявили о своей независимости от Короны и закрыли границы? Да, Мюриэл искренне надеялся, что темнокожего мага взяли в плен, а может и того лучше, просто-напросто убили.

В Совете царил хаос. Слишком много произошло за последние дни: убийство Истиана Галлана, изчезновение его единственного сына, предательство Местралей, от Сорок Девятой вестей не было вовсе, а тут ещё Раскол. Как выяснилось, многие маги давно поддерживали эту идею и остались на территориях взбунтовавшихся княжеств. К тому-же, как докладывали шпионы Тайной канцелярии, Лестор и Черестин сумели привлечь в свои ряды военнопленных орков и даже шаманов. А Вольные, будто зная о готовящейся измене, атаковали несколько фортов возле Изначального леса и взяли под контроль несколько деревень.

В сложившейся ситуации перед Империей стояло две задачи: вернуть мятежные и захваченные земли и наконец прояснить ситуацию с Тёмными. Тринадцать легионов по полторы тысяч мечей каждый, при поддержке двух с небольшим сотен магов выше третий ступени, Совет Воевод и Совет Магических родов снаряжали к южным границам. Разбираться с Вольными надлежало Серебряным дружинам и оставшимся в немногочисленном составе магам Семинарии, ранее не задействованным в военных операциях и студентам, готовящимся к выпуску. Ответственность же за активность Тёмных в столице, целиком и полностью легла на плечи членов Совета и нескольких оставшихся Магических Ячеек.

Всё это тревожило и нервировало Мюриэла. Он вынужден был участвать в бесконечных собраниях и ментальных поисках. Времени и сил заняться своими делами катастрофически не хватало. Пусть Зверь никак и не проявлял себя, но Мюриэл чувствовал, просто знал – тот не покинул Ладос. А уж о поисках беглой Местраль речи и вовсе не шло.

В конце концов, не выдержав такого стресса, буквально за два дня, расчётливый, обладающий холодным разумом и не дюжими знаниями, позволяющими ловко избегать наказания за свои тёмные делишки, маг исчез, а вместо него появился нервозный, вспыльчивый, вздрагивающий от каждого шороха параноик. Вдобавок, Мюриэл почти не спал уже третье сутки. По ночам его мучили кошмары, которые, как он чувствовал, рано или поздно сведут его с ума. Он видел обрывочные картины каких-то древних сражений, легионы немыслимых чудовищ, пожирающих всё на своём пути, огромных исполинских монстров, сеющих безумие, агонию и смерть. Он был свидетелем мерзких, презревших все законы природы экспериментов с человеческими останками и ещё живыми людьми. И каждый раз, перед пробуждением, на него смотрели красные глаза Зверя, от которых он просыпался дико вопя, весь в поту и дрожа, как в предсмертной лихорадке.