Сергей Волошин – Рассказы Петровича (страница 9)

Это был даже не взгляд, а лёгкое касание, но и его было достаточно, чтобы Александр мог прочитать ужас, расшатывавший изнутри всё дряблое тело Сирко. В какой-то момент Дробышев ощутил, что украинский командир переключил своё внимание с сердитого Леонида на него, предположив, что внутреннее состояние разума дошло до той точки, когда требуется чья-то защита и сострадание, и, возможно, что «доброго следователя» допрашиваемый узрел в Дробышеве.

«Это уже лучше, будем выстраивать доверительный союз, - подумал Александр, не отрывая своего острого взгляда от глаз Сирко. – Даже у каждого бесстрашного героя возникают мгновения паники. Возможно, что его обмороки именно с этим и связаны. Желательно не допустить, чтобы он внутренне закрылся или вообще отключился».

Когда командир перешёл к вопросам об отношении со стороны местного населения к подведомственным Сирко подразделениям, тот попросил воды. Его руки неистово трусились, ноги тянули судороги. Дробышева осенило, что это наиболее удачный момент для вступления в контакт с допрашиваемым. Быстро черканув на листке бумаги несколько слов, Александр, протянул запись командиру разведчиков и замер. На листке было написано: «Прошу оставить нас вдвоём».

«Невозможно. Запрещено», - написал в ответ командир.

«Так надо!», - черканул ниже Дробышев.

Командир по очереди косо глянул на Кирьянова и скучающего в углу парня с автоматом, в задумчивости крепко сжал скулы. На его лице отчётливо отобразилось неудовлетворение от того, что допрос пошёл не по заранее планируемому сценарию. Но с другой стороны у Дробышева был аргумент на такой экспромт, причём утверждённый самим же командиром – «отнесись с пониманием и полнейшей серьёзностью». И именно понимание и серьёзность ситуации подсказывали Дробышеву правильность дальнейших действий.

- Попрошу выйти за мной, - неожиданно быстро приказал командир разведчиков – он сам и двое понимающе кивнувших «лишних» последовали в коридор, оставив за собой слегка приоткрытую дверь.

- Они хотят вас обнулить, Андрей Александрович. И тому есть серьёзные причины - многочисленные жертвы среди гражданских по вине ваших подчинённых, – входя в свою роль, очень тихо и монотонно произнёс Дробышев. В ответ было молчание, но рассеянный взгляд пленного украинского офицера выражал то ли мольбу, то ли полное смирение со своей печальной участью. Примерно таким и должен быть взгляд для фокусировки. – Вы меня хорошо слышите?

- Да, слышу, - так же почти беззвучно ответил тяжело дышащий допрашиваемый.

- Не переживайте. Я здесь для того, чтобы этого не допустить. Вы ведь хотите жить?

- Хочу.

- Дышите спокойно. Вы много пережили и переживаете сейчас. Сделайте вдох, затем выдох. Вам станет легче. Вы понимаете меня?

- Да, я дышу.

- Глубже и реже…

- Да, я понял.

- Ваши дети и жена, наверное, тоже хотят увидеть вас живым? Вы их любите?

- Очень.

- У вас есть сын? Как его зовут?

- Сашко.

- Саша. И отец у вас Саша. И я тоже Саша. Вы хотите жить. Ваши дети и родители хотят жить с вами в будущем, и я хочу, чтобы вернулись к ним живым. У нас с вами так много общего. Вы это осознаёте?

- Осознаю.

- Вы верите, что я хочу вам только добра?

- Не знаю…

- Вы верите или нет?

- Хочется верить… Но я не знаю, кто вы…

- Вы помните, как хорошо мы жили до войны?

- Помню.

- И я помню. Все были живы. Мы с вами одной крови, одного корня. Одни праздники праздновали. Откиньтесь назад, на стену. Сюда никто не войдёт. А вы выйдете отсюда целым и невредимым. Вы выйдете отсюда, я обещаю вам, Саша. Я клянусь вам. Вы читаете молитвы?

- Иногда… Вы священник?

- Немного… Вас били?

- Да…

- Вас больше не будут бить. Вы пойдёте в церковь и почитаете молитву за здравие ваших детей и родителей. Вы будете здоровым и счастливым человеком. Как в вашем детстве. Вы помните своё детство?

- Да, многое помню.

- Давайте с вами закроем глаза и вместе вспомним детство?

- Зачем?

- Я хочу узнать о ваших молодых годах. Какой вы были человек до войны. Вы ведь очень добрый и часто вспоминаете своё счастливое действо. Закройте глаза… Закройте… Детство… Беззаботное, лучистое, как солнце, струящееся, как родник, текущее, как весенний ручей… Что вы помните? Куда отец вас возил на каникулы?

Сирко медленно закрыл глаза, не дождавшись сделанного Дробышевым щелчка пальцами. Грузное тело тяжело откинулось на облупленную стену полуподвала, дыхание было медленным и глубоким. Сирко снилось, как он со своим ещё молодым отцом, ехал в автобусе куда-то очень далеко. Сколько отцу лет? Наверное, около тридцати – взгляд беззаботный, улыбка сияющая, плечи широкие. Рядом - много незнакомых детей и их родители. За окнами, как кадры цветной киноленты, мелькали сначала высокие леса, потом ровные зелёные поля, сменившиеся рельефной местностью, над которой возвышались терриконы. Андрей впервые в своей жизни увидел эти величественные насыпи, чем-то напомнившие египетские пирамиды из школьного учебника истории.

- Отец возил меня в лагерь. Я видел терриконы. Это Донбасс… - прошептал Сирко.

- В какой лагерь? Где он находится? Как называется, что написано на въезде? - монотонно попросил уточнение Дробышев.

- Сейчас, сейчас, не вижу…- Сирко шаркнул ногами, будто попытался сделать несколько шагов. – Вот, вижу, «Лесная сказка» называется. Высокие дубы, елочки молодые на огромной площади перед пионерской комнатой. Сейчас будет объявление по лагерю на ужин… Сейчас…Сейчас… Вот, слышите? Это Света говорит, она наша пионерская вожатая. Самая красивая девушка во всём лагере. Она хоть и на несколько лет старше, но потом долго мне по ночам снилась. Я ей цветы в лесу собирал и тайком в баночку на подоконник её комнаты вставлял. А потом издали наблюдал, как она, глядя на них, улыбалась.

- Вы один раз были в этом лагере, где работала Света? Или часто ездили?

- Да, только один раз. Нас туда в восемьдесят шестом году эвакуировали, когда авария на Чернобыльской станции случилась. А потом я просил отца, чтобы ещё раз отправил в этот лагерь, к Свете, но он не смог достать путёвки. Это был какой-то шахтёрский лагерь. И Света была дочкой шахтёра. Она нам об этом с такой гордостью говорила. А мне смешно было – подумаешь, шахтёр, нашла, кем гордиться. Она показывала мне своего отца, он всё лето работал ночным сторожем в «Лесной сказке», его от шахты туда посылали. Раньше так на советских предприятиях практиковалось.

- Вы дружили со Светой?

- Я приходил в пионерскую комнату. Она учила меня играть на барабане, рисовать стенгазету, рассказывала, как работает радиоузел лагеря. Ещё игры организовывала, переписки между отрядами, соревнования по скорости заучивания стихов и мелодий, а ещё она проводила дискотеки. Представляете, танцплощадка, на которой собиралось по полтысячи детей? Это было великолепное время, целые четыре недели, залитые до краёв счастьем и впечатлениями. Только…- Сирко внезапно осёкся, его лицо искривила гримаса неприятия.

- Что только? – встревожился Дробышев, но тут же исправился, обратно запев монотонную успокаивающую мелодию. - Андрей, вы сказали «только»… Вы вспомнили неприятный момент? Расскажите о нём.

- …Только с одной стороны это было чудесное время. А с другой - мне не нравился директор лагеря, - продолжил Сирко. - Его звали некрасивым именем Кузьма, а отчество Иванович. Он… Он…

- Вы сказали Кузьма Иванович. Он был плохим директором, слишком строгим?

- Я ему почему-то очень не понравился. Когда отец привёл меня в его кабинет подписать какие-то бумаги, директор сказал: «Вы знаете, кого вы привезли?». Отец, ничего не понимая, ответил: «Как кого? Сына». «Не-е-ет, - важно просопел Кузьма Иванович. – Это для вас он сын, а для меня – человек, который… который… - директор долго перебирал шёпотом нужные для окончания его фразы слова, а потом громогласно выпалил: - испортит мне жизнь!». Я этот момент хорошо запомнил. Отец пожал плечами и сказал мне, что Кузьма Иванович шутит, он, наверное, так всем говорит, чтобы вели себя хорошо. И я старался не подвести отца, хотел понравиться Кузьме Ивановичу. Вот только…

- Да, вы старались не подвести отца, но директор что? Что он делал?

- По-моему, им двигала какая-то ненависть ко мне, причины которой я не понимал. Каждый раз, когда мы где-то пересекались в лагере, он останавливал меня за плечо, подолгу пристально смотрел в глаза и спрашивал: «Ну, что, не передумал убивать?». «Кого?»,- спрашивал я. «Меня», - отвечал он очень серьёзно, сдвигая брови и сжимая скулы. Но я никого не собирался убивать. Мне было страшно. Я стал бояться Кузьмы Ивановича, вздрагивал от одного упоминания его имени, избегал встреч с ним…

- Андрей, вы до сих пор боитесь Кузьмы Ивановича?

- Да. Мне бы не хотелось с ним встретиться вновь. Даже сейчас. Когда заканчивалось лето восемьдесят шестого года, директор по радиосвязи вызвал к себе несколько мальчиков из нашего отряда. Не помню, что произошло: то ли мелкая потасовка, то ли кража какой-то вещи, а, может, и одно, и другое вместе. Мальчишки решили, что директор устроит всем допрос. Но просчитались. Кузьма Иванович посадил нас напротив и спросил: «Кто ещё, кроме Сирко, жаждет моей смерти? Признавайтесь!». Мальчишки молчали, а я в этот момент почувствовал адскую боль в груди, как будто в меня вонзились сотни стрел. Я пытался вымолвить, что не собираюсь никого убивать, я обычный советский школьник, а у директора - какая-то необъяснимая странная одержимость в отношении меня. В этот момент Кузьма Иванович резко встал, подошёл ко мне и в присутствии всех ребят со злостью сказал: «Сирко, может, ты сразу сдохнешь, и избавишь и меня, и всех остальных от своих кровавых намерений?». Мне кажется, что он ещё шёпотом мне на ухо добавил: «Я сам тебя кончу, чтобы не случилось худшего». Мне непонятно, что двигало директором в те дни, какая сила овладела его телом и разумом. Не находили этому объяснения и мои друзья. Вы представляете, какой внутренний ужас я переживал до самого конца лета, пока, наконец, за мной не приехал папа. У меня потом были тяжёлые воспоминания о лагере «Лесная сказка», хотя я уже говорил об этом, мне несколько лет хотелось ещё раз в нём побывать, чтобы, возможно, снова увидеть Свету…