Сергей Волошин – Рассказы Петровича (страница 11)

- Несправедливая? – переспросил Дробышев. – А разве войны бывают справедливыми? Сколько книжек про всякие войны прочитал - ни одной такой не знаю…

- Это точно…- с грустью согласился командир, в печальной задумчивости потирая седой висок. – Вот и Сирко тоже познал бесчестие и бессмысленность войны. Хотя успел ли? Но мы уже об этом никогда не узнаем, разве только на том свете встретимся и спросим. Ну, что, Саша, финита ля комедия. Сеанс закончен. Факир был пьян, и фокус не удался. Чего мы тут труп охраняем, пошли наверх. Ты, Сань, с нами поужинаешь или в путь-дорожку?

- А чего ж не поужинать со своими? В больницу я и завтра успею, - быстро сообразил Дробышев, мысленно уже давно приняв решение заночевать у разведчиков.

- Я так и думал, что останешься, - командир дружески похлопал Дробышева по плечу. – Но имей в виду, у нас сухой закон.

- И это правильно, - удовлетворённо кивнув, продолжил мысль Дробышев.

Поднялись наверх. Заслоняя клонящееся к закату солнце, на небе пенились хмурые облака. Едва осязаемый ветерок приятно щекотал щёки, осушая капельки пота на лице Дробышева. За какой-то один день совершенно неизвестные ему ранее люди гипнотически стали близкими настолько, что не хотелось с ними расставаться. И искренне подмывало продолжить разговор о прошлом и настоящем, о справедливости и о людях, и, конечно, о Сирко. Только не о том великом казаке, который безжалостно бил врагов Руси на южных её украинах, и не о внезапно покинувшем бренный мир военнопленном Андрее Александровиче, а о коллективном Сирко - который явился в край степей и терриконов в чудовищном образе нацистского завоевателя, отправленного в преисподнюю почти восемьдесят лет назад.

Жребий

Кто в восьмидесятые интересовался ждановским футболом, конечно, могут помнить Колю Халдая, который замечательно бегал за местный «Портовик» и даже иногда забивал голы в ворота не самых легких соперников. Вместе с ним топтался по траве и Гена Рощин, но толку от него было мало. Просто с Колей они учились в одном классе, мотались на сеансы в кинотеатр «Буревестник», по-мушкетёрски кричали «один за всех и все за одного» и влюблялись в одних и тех же девчонок Приморского района.

Сегодня Коли не стало. Гене в Донецк позвонил бывший вратарь их футбольного коллектива Юра Боков и сообщил, что хоронить Халдая на Старокрымском кладбище будут завтра. Наверное, в таких случаях надо морщить лицо, всё-таки из этой бренной жизни ушёл не самый последний человек, но у Гены было прямо противоположное настроение – перевозбуждённое и приподнятое, как будто он собрался не на похороны, а на свадьбу. Причём на свою.

«Что купить в поездку? Сколько денег с собой брать? Кому доверить кота, если придётся задержаться? Что надеть на кладбище? Заказать венок или вообще не стоит?», - вопросы роем жужжали в слегка поседевшей и поредевшей голове. И если бы у Гены была жена, то он бы не слишком перенапрягал извилины по несложным житейским вопросам. Но, бросив на прощание фразу «мы не подходим друг другу», жена с дочерью ушли из ещё неустроенного дома молодого коммерсанта тогда, когда в Донецке гудели криминальные девяностые. После этого Гена много раз обещал себе жениться снова, но годы летели, а подарить свою фамилию другой женщине Рощину не хватало то времени, то желания, а то и подходящей кандидатуры.

*

Нет, конечно, Гена не радовался смерти Коли, он очень любил своего футбольного и школьного друга, переживал и, в общем-то, знал, что Халдай скоро умрёт. Они даже считались по жизни кумовьями, хотя Колиного сына до церкви так и не донесли. В тот назначенный для крещения день помешала сытная дегустация настоянных Колей домашних вин. А после этого конфуза окрестить малыша не дала загруженность Гены по своим вполне успешным коммерческим вопросам.

У Коли дела тоже шли неплохо. Быстрое продвижение по карьерной лестнице на металлургическом комбинате, высокие заработки, приличный дом в старом центре города. Но потом, в четырнадцатом, началась война. Когда бомбили Донецк, пересидеть лихолетье Коля пригласил Гену к себе, и тот принял предложение, целый месяц прогостив у друга юности и его прекрасной жены Афины. Через время между Мариуполем и Донецком прошла граница с блок-постами, она же линия соприкосновения или, проще говоря, - фронт. И так восемь долгих лет общения только в социальных сетях, которые нещадно выкорчёвывались киевскими спецслужбами.

В феврале двадцать второго года бои начались на улицах Мариуполя, и уже Гена любезно пригласил друга в Донецк. Но украинские националисты не выпустили Колю с Афиной из города, а в марте и вовсе оборвалась всякая связь. Гена не находил себе места, звонил во все колокола, поднимал связи, пока, наконец, в мае питерские волонтёры не сообщили ему, что семья Халдая выжила, но осталась без крова. Единственный сын поругался с родителями и уехал через украинскую сторону куда-то в Финляндию или Норвегию. Из-за этой ссоры Колю парализовало, и, проживая в чужой квартире, Афина теперь ухаживает за прикованным к постели супругом.

*

Разыскав в полуразрушенном испепелённом Мариуполе своих друзей, Гена долго уговаривал Афину перебраться к нему в донецкий дом и перевезти неподвижного друга. Приводил аргументы правильности этого шага, показывал в смартфоне телефоны знакомых неврологов, тряс кошельком, демонстрируя готовность вложиться в лечение. Но Афина была непреклонна:

- Спасибо, Генчик, мы как-нибудь потихоньку сами, - и поцеловала Рощина.

Боже, как Гена ждал этого поцелуя! Значит, она всё ещё любит его. Пусть чуть-чуть, пусть не так, как тогда, в юности, пусть это даже был дружеский поцелуй, но от него по телу пошло такое тепло, какого Гена не испытывал всю свою жизнь.

- Афин, а ты помнишь? – спросил Гена.

- Конечно, - поправляя рукой длинные русые волосы, скромно улыбнулась Афина.

Да, это была первая любовь в их жизни. Они встречались на Песчаном пляже, пили лимонад, целовались до потери сознания и мечтали о своём доме. Афина ходила на стадион и болела за своего парня так, что на трибунах глохли футбольные аксакалы. А когда Гену забрали в армию, она обещала его дождаться. С Колей их призвали в один день. Только Гена попал на флот, а Коля служил во внутренних войсках, поэтому и вернулся в Жданов на год раньше друга. И встретив Афину, сделал ей предложение, от которого она не смогла отказаться. Как она потом объяснила это Гене, «просто была молодой дурой в метаниях», бросила жребий – монетку - выпала решка - Колина сторона. И решила не ждать.

Жалела ли она об этом поступке? Афина не откровенничала, лишь однажды, умывшись слезами, попросила, чтобы Гена сохранил дружбу и простил её. И Рощин простил, потому что продолжал любить Афину и хотел хоть иногда видеть её, слышать и дышать ароматами её духов и тела. Хотя поначалу, после возвращения со службы, был очень зол, и на нервах уехал в Донецк – учиться, работать, строить бизнес. Чуть позже начал размышлять, что если от него ушла жена, то точно так же может в какой-то миг поступить и Афина. И ждал этого момента.

Тогда, в ещё пахнущем дымом и печёным человеческим мясом Мариуполе он спросил её:

- А не хотела бы всё вернуть?

- Не задавай мне этот вопрос, Генчик, не делай мне больно. За ошибки молодости платим жизнями, а когда жизнь подходит к концу, уже и платить нечем.

*

Гена включил домашний компьютер, открыл переписку с Афиной. Ссылаясь на плохой интернет, а он в Мариуполе действительно был не ахти, она писала редко и в основном про Колю. Как он пытается говорить, как начал двигать пальцами на правой руке, как согнул ногу в колене. В конце декабря она одним абзацем поздравила Гену с наступающим новым годом, а вторым написала, что Коля, наверное, скоро умрёт. Рощин ничего не ответил, лишь послал грустный смайлик.

«На похороны приедешь?», - написала Афина, добавив в конце сердечко.

Чёрт побери, да это же явный намёк на будущие отношения! Однозначно, она любит его, нет в этом никаких сомнений. Нужно навести порядок в доме. Или не нужно? Пусть Афина сама это сделает по своему усмотрению и вкусу.

- Ну, что, мой хороший, вот и всё, начинаем с тобой новую жизнь - Гена довольно потрепал за мохнатое ушко своего кастрированного британского кота Боню. - Что скажешь, сколько мне букетов покупать? Один или два? В одном десять гвоздик, а в другом – тридцать роз. Стоп, тридцать – это же чётное число. Пятьдесят? Опять чётное. А сколько тогда? И уместно ли будет дарить цветы вдове? Чего молчишь, Бон? А что ты можешь сказать? Тебя женская тема уже давно не интересует.

*

Бывший вратарь Юра Боков жил в домах-сталинках где-то неподалёку от стадиона «Ильичёвец». Этот район не так сильно пострадал от войны. Здесь и встретились.

- Слушай, тебя немного в заблуждение ввели с этими похоронами, - сказал Боков сухо.

- В каком смысле? – насторожился Гена.

- Да уже закопали, наверное, Коляна, на час раньше сдвинулась церемония. Поехали сразу на кладбище, - махнул рукой Юра.

- Вон, оно как Блин Ну, поехали, только через центр. У вас здесь пару приличных букетов купить можно, а то я засуетился и не взял?

- Это можно. Как сам? – поинтересовался Юра, садясь в машину.

- Бывало и лучше, но грех Бога гневить, жив, и на том спасибо.