Сергей Волошин – Рассказы Петровича (страница 12)
- Да-да, сейчас так.
Проскочили мимо залитого июньской зеленью Петровского парка, через Кировский массив. Остановившись у цветочного ларька, Гена мысленно отметил, что всё вокруг стало каким-то иным, заброшенным, выцветшим, опустевшим. Десять алых гвоздик на могилу Коли выбрал быстро, а с розами замялся.
- Девушка, скажите, сколько надо дарить роз зрелой женщине?
- А по какому поводу? День рождения или чего там? – переспросила продавщица.
- Так сразу и не скажешь. Ну, чтоб женщине было приятно.
- Не знаю, у меня всего осталось штук пятьдесят с небольшим. Сколько надо?
- Давайте все, чтоб только нечётное число было.
Ровно пятьдесят пять искусно упакованных роз аккуратно легли на заднее сидение.
- Хорошо живёшь, - заметил Юра. – Сейчас такой букет, наверное, целое состояние?
- Брось, - сморщился Гена. – Это для Афины. Ты же помнишь, какие у нас были с ней отношения
- А, ну, да, для Афины- вздохнул Юра и замолчал.
Припарковав автомобиль около кладбища, Гена взял в руки оба букета, несмело покрутил их, посмотрел по сторонам, словно застеснявшись.
- Слышь, Юр, совет нужен, а то хоть жребий бросай.
- Чего?
- Как думаешь, уместно будет сейчас взять букет для Афины?
- А чего не уместно-то?
- Ну, как бы повод немного не тот.
- А какой ещё повод нужен?
- Ну, обстановка иная. Может, не комильфо на похоронах мужа цветы подавать вдове?
- Подожди, Ген, а ты ничего не знаешь что ли? – опешил Боков.
- А что я должен знать?
- Так умерла Афина месяц назад. Колька даже не хоронил её, он сам в коматозе находился. Да-а-а Чего вылупился? Умерла. Какую-то бациллу подхватила, пневмония, и сгорела в больнице. Если бы деньги лишние были, может, и спасли бы, какие-то пилюли, капельницы купили, но Похоронили Афину, Ген. Думал, ты в курсе. Чего ты? Что с тобой?
Гена побледнел, зашатался, и, протяжно охая, тяжело опустился на ссохшуюся приазовскую землю. Было много на его пути жизненных потерь, но ещё не было такой болезненной и уничтожающей.
- А что ж выЧто ж вы не позвонили мне, не сказали, что деньги нужны? Что же вы? – провалились Генины плечи и заколыхались в скупом мужском рыдании.
Он развернул букет для Афины и, пересчитывая цветы, чтобы изъять лишнюю нечётную розу, заговорил сам с собой:
- А что же ты? Ты-то что, Рощин? С нового года мог хотя бы раз приехать к Афине и узнать, как ёе дела, как Колька... Мог ведь! Мог! Денег тебе было мало? Времени у тебя не хватало? Всего у тебя хватало, Рощин! Да ты ведь ждал этого момента, ждал, а не надо было ждать. Не надо было!
Забытое письмо
1
За почти тридцать четыре года с момента появления Егора Хохлачёва на свет, мама ни разу ему не рассказывала о его биологическом отце, который бросил её на четвёртом месяце беременности, предпочтя семейной жизни карьеру музыканта. Собственно и в Москву-то отец Егора – Геннадий - приехал из Мариуполя в предпоследний год существования Советского Союза лишь затем, чтобы получить свой шанс, как он сам говорил, выиграть лотерейный билет.
Ночевал под зданием столичной филармонии, обходил рестораны, кафе и студии, и везде предлагал кассеты с магнитозаписями своих альтернативных гитарных творений. А потом встретил её, Наталью, такую же искательницу лучшей жизни - провинциалку из глухого донского хутора. И, возможно, не обратил бы на неё пристального внимания, если бы на мимолётной встрече в «Лужниках» она не представилась землячкой мамы. Мама у Геннадия – тоже донская, как оказалось, из соседнего с Натальей, обезлюдевшего ещё в семидесятые годы хутора, в своё время выбралась по замужеству в Мариуполь, где на всю жизнь так и получила прозвище - Казачка. И именно еле заметные, но характерные казачьи черты и пронзительный говорок, свойственные большинству донских женщин, и пленили одинокую душу Геннадия. Недаром говорят, что мужчина ищет спутницу жизни, похожую на мать.
Но заряда любовной батарейки хватило ненадолго. Даже не попрощавшись с Натальей, вскоре отправился Геннадий покорять большую сцену в славный город Ленинград, где получил долгожданную работу в каком-то популярном коллективе старейшей в стране филармонии. Но, как иногда случается в жизни, пришёлся не ко двору, лотерея оказалась проигрышной, а второго шанса восхождения на музыкальный олимп судьба Геннадию не предоставила. Так поездом прямого сообщения он и вернулся в Мариуполь, точнее даже не в сам город, а на его далёкую окраину – рабочий посёлок Каменск, что растянулся между автомобильной трассой, ведущей на Донецк, и берегом речушки под названием Кальчик.
О существовании своего настоящего отца Егор Хохлачёв узнал случайно. Перечитывая после безвременной кончины мамы её документы, открытки и письма, он наткнулся на слегка пожелтевший вырванный из тетради листок. Это оказалось неотправленное мамой письмо, где она сообщала «своему любимому Гене» о том, что «у него в Москве есть сын», и что «она очень сожалеет, что всё так нелепо произошло». Что именно произошло, в письме не пояснялось. Из всего прочитанного Егору стало понятно только то, что он вовсе не Хохлачёв и совсем не Владимирович. Эти фамилию и отчество мама внесла в метрику Егора сама, будучи в девичестве Хохлачёвой и всю короткую жизнь проносившая отчество Владимировна.
Пояснения по поводу своей перекрученной родословной и скудную историю о биологическом отце Егор услышал от родной маминой сестры – тёти Лены, здравствующей со своей семьёй в Урюпинске, куда московские Хохлачёвы частенько наведывались в гости. Не смог удержаться Егор от того, чтобы не приехать к тёте Лене с маминым письмом, и не задать прямой вопрос:
- Зачем от меня отца скрывали?
Сконфуженная тётя Лена полдня приходила в себя, соображая, как бы тактичнее рассказать племяшу историю несчастной любви своей сестрички, а вечером, за общим столом, где собрались двоюродные сёстры Егора, тихо, словно оправдываясь, объявила:
- Да, Егорушка, есть за твоей мамкой вина. Властная она была натура, ты ж её хорошо знал. Мы ж все, Хохлачёвы, такие – со стержнем. Хотела она Генку в бараний рог – да под каблук. «Или я, - говорит, - или музыка твоя!». Думала и хотела же как лучше, чтоб остепенился мужик, отбросил свои мечталки дурные, на нормальную работу пошёл, деньги чтоб зарабатывал для семьи. А он в позу стал: «Или принимаешь такого, как есть, или попка о попку – и врозь!». Ну, мамка твоя и взъерепенилась, молодая была, мозги совсем жидкие, как кисель сливовый. И подсказать некому – сама- самёхонька в той столице огромной. Насмотрелась глупенькая «Москвы слезам не верит» про лимиту гонористую, и махнула рукой: «А не нужны мне эти мужики проклятые!». Сама рыдала ночами, на вокзал бегала – в Мариуполь собиралась ехать, всё Генке письма сочиняла. Да ни одного так и не отправила. Гордыня пересилила, свыклась понемногу, а потом Сашка, отчим твой, на горизонте нарисовался …
- Как нарисовался, так и стёрся, - недобро хмыкнул Егор, потирая широкой ладонью потный лоб.
- Твоя правда, - согласилась тётя Лена.
- А фамилия-то у отца какая? – раздражённо спросил Егор.
- Да почём я знаю, фамилию енту его? Прицепился, как банный лист! – запричитала тётка. – Я того Генку один раз в жизни и видела, когда от родителей продукты для мамки твоей возила. Ну, посидели тогда втроём, чайку попили, а вечером того же дня я обратно и укатила. Красивый такой парень был, чернявый, длинноволосый. Я патлатых вообще не люблю, но Генке причёска такая шла. Тебе парик нацепить – почти одно лицо у вас. И на гитаре он играл хорошо, песни пел популярные, и свои тоже пел. Что я ещё могу сказать?
- А где он в том Мариуполе хоть примерно жил? – не унимался Егор.
- А зачем тебе? С ума что ли сошёл? – топнула ногой разволновавшаяся тётка. – Может, у человека семья, он про тебя и знать не знал. А тут в Москве сынок выискался.
- А, может, знал!..
- Ещё лучше. Если знал, и никак не отреагировал, значит, сто лет ты ему был нужен. Жизнь идёт своим чередом – у каждого своя. Зачем человека беспокоить? Тем более уже немолодого человека. Это сколько ему лет сейчас? Под шестьдесят, наверное…
- Вот и выяснить бы – знал или не знал. А если знал, то почему так поступил со мной?
- Ты как ребёнок, Егорушка. Уже у самого сыну восемь лет, а рассуждаешь детскими мыслишками… Кстати, как там Никита Егорыч наш Хохлачёв?
- Не знаю, тёть, Лен. Вероника как с катушек сорвалась - козни строит, сына вижу редко, даже очень редко.
- Что, никак у вас с Никой не наладится?
- Да это уже никому не нужно, она с другим живёт. А я, тёть Лен, скажу, что после нашего развода на луну не выл, наоборот, как будто балласт какой-то с плеч сбросил. Легче стало мне без Ники. Но одиноко. Потому, наверно, и потянуло мамины бумаги перечитывать…А теперь вот про отца узнал… Сам не знаю – огорчаться или радоваться, внутри всё перевернулось. И увидеть предка своего тянет, но и претензий к нему накопилось за жизнь – тьма тьмущая.
- Эх, угораздило же Наташку это письмо сохранить. Она, наверное, сама за него забыла, - предположила тётя Лена,
- И хорошо, что сохранила, - легко ударив по краю стола кончиком ладони, сказал Егор. – Значит, есть Бог на свете, раз он мне правду раскрыл. Мне теперь из принципа хочется разыскать отца. Может, даже знаешь для чего? А чтобы Никитке своему человеческий пример показать. А то тоже вырастет безотцовщиной, и не вспомнит меня никогда.