Сергей Волошин – Рассказы Петровича (страница 7)
- Боюсь, что расстроишься.
- Что? Говори уже. Умер кто?
- Да ломика нашего найти не могу, чем зимой лёд на крыльце колоть буду – ума не приложу. Видать, нечаянно увезли вместе со своими инструментами, - выпрямилась и подняла уставшие глаза Алла Петровна.
- Нечаянно, говоришь? Только ломик?
- Да, по-моему, и лопату тоже.
- На лопате список потерь закончился?
- А ты сам посмотри. Ребята во флигеле переодевались. Кажется, и трубы увезли, которые лишние оставались, а за них же тоже деньги плочены.
Олег поднялся со скамейки и исчез за дверью флигеля. Через несколько минут вышел с перекошенным от удивления и злобы лицом, объявив:
- Мам, да тут не только ломик с лопатой, я там половину отцовских и своих инструментов найти не могу. Ни дрели, ни болгарки, ни электрорубанка, ни набора напильников – это то, что бегло заметил. Ты им разрешала брать инструменты, этим верующим?
- Только консервацию разрешала, ну, так, покушать. А инструменты у них свои были, - испуганно подняв руки, боясь неадекватной реакции сына, ответила Алла Петровна. Олег любил маму, но мог иногда позволить себе при ней перейти на не самые литературные выражения.
- Консервацию, говоришь? Сейчас проверим, - Олег снова вошёл во флигель и ловко нырнул в подвал. – Ма-ма-а! Да тут, кажись, вычистили всё. Во всяком случае, из того, что я видел последний раз, осталось лишь пяток банок с вареньем. Вот уроды, а!
- Ох, а говорили, чтобы я не беспокоилась. А я-то поглядываю, а они всегда с полными сумками домой уходили. Какие-то друзья к ним на машине каждый день подъезжали. Ещё и деньги взяли всё до копеечки, - прослезившаяся от обиды , Алла Петровна присела. – Ты не ругай меня, сынок. Ну, дура я, дура…
- Да говорил же тебе…
- Дык хорошие же ребята мне показались. Да и что я сама против них сделаю?
- Телефон-то есть. Позвонила бы мне, если что-то заподозрила.
- Телефон… Вот сейчас и позвоню им по телефону, - воодушевилась Алла Петровна.
*
- Какой лом, Алла Петровна? Какая лопата? Что вы? Как вы могли про нас такое подумать? Посмотрите внимательно, наверняка где-то во дворе стоят себе тихо, ждут хозяйку, – отозвался в трубке такой полюбившийся умиротворяющий голос Серёжи. – А если и взял кто – ничего страшного. Как говорится, не о себе только каждый заботься, но о других. Если там у вас что и пропало, то не расстраивайтесь, это такая мелочь. И не думайте ни о ком плохо. Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас. Так нас писание учит, Алла Петровна, мы же с вами так приятно беседовали, а вы нас под подозрение. Кто говорит, что он во свете, а ненавидит брата своего – тот еще во тьме, Алла Петровна.
- Ну-ка, мам, дай я с ним поговорю, - выхватил трубку мобильного телефона Олег. – Слушай, ты, пастор недоделанный, ты же со своими криводелами весь флигель обчистил. Мне что, ментов вызвать!?
- Хамить, мужчина, не надо. Не знаю, кто вы, но догадываюсь, что сын, - уверенно и спокойно прозвучал голос в трубке. – И вы, я уверен, очень любите свою маму. Любите свой родительский дом. Зачем подвергать потенциальной опасности объекты своей любви? Никому не надо воздавать злом за зло. Правильно ведь? Согласитесь, что разумно будет просто радоваться жизни. Ну, если не жизни, то хотя бы забору, который мои криводелы вам поставили. Всего вам доброго! Как говорил апостол Матфей, счастливы добрые, потому что к ним будет проявлена доброта. Счастливы чистые сердцем, потому что они увидят Бога.
Гипноз
Шло десятое лето необъявленной войны, которую по велению её зачинщиков современники назвали русско-украинской, но каковую по её окончании историки назовут третьей мировой. Ещё никто не знает, чем закончится это кровавое побоище: кто поднимет флаг победы, а кто будет платить контрибуции, на какие глубины просядет славянская демография, а кто снимет кровавую пену каиновых миллиардов перед тем, как отправиться в ад. Никто из воюющих сторон, разделённых между собой случайно образовавшимся государством под названием Украина, ещё не собирается отступать, а впереди – месяцы, годы и одна непостижимая безвестность.
*
Рядовой Александр Дробышев в свои тридцать три уже отвоевал. Остались сущие формальности перед тем, как уйти в запас. Медики военно-врачебной комиссии установили итоговую категорию годности к военной службе, определив, что травма головы неизлечима, а болезнь прогрессирует. Дробышев уже сидел на рюкзаке, и вызов к главному врачу военного госпиталя Юрию Георгиевичу Родионову воспринял как ещё один мизерный шажок к выписке и долгожданному возвращению домой.
- Дробышев, за тобой приехали, - сказал Юрий Георгиевич, взглядом указав на одиноко сидящего в углу его кабинета человека в камуфляжной форме. – Вот, товарищ сам всё объяснит.
Человек в камуфляже пересел к приставному столу, где перед Родионовым неуверенно разместился бледный и исхудавший Дробышев. Неизвестный был невысоким коренастым мужчиной лет сорока, с поседевшей узкой бородкой и чёрными, как смоль, длинными усами, комично закрученными вверх.
- Так вот ты какой, гипнотизёр Дробышев! – произнёс незнакомец, сразу представившийся как замкомандира разведроты Кирьянов, приехавший за Александром с просьбой отлучиться на один день для участия «в особо важном деле». – Очень надо, Саша! Два часа туда, два обратно, на один денёк, и доставим обратно с благодарностью от всего подразделения.
Дробышев вопросительно посмотрел на главного врача, тот утвердительно кивнул, что означало лишь одно – вопрос согласован. Отпираться было не столько бесперспективно, сколь неудобно, оставалось лишь уточнить причину и детали отлучки из госпиталя.
- Чем могу быть полезен? Я для особо важных дел уже как бы фигура отработанная, - пожал плечами Дробышев.
- Саша, нужна твоя помощь, - твёрдо сказал Кирьянов, подкрутив чапаевский ус. – Твой дар нужен. Я обещал командиру, что без тебя не вернусь.
- Да какой дар, дружище? О чём вообще речь? – недоумевающе спросил Дробышев.
- О чём речь - этого пока сказать не могу. Задача будет поставлена на месте, - пояснил Кирьянов, потом повернулся к Родионову и добавил: - Скромняга-парень, представляете… Подвиг совершил, и молчит. Вернулся из вашего госпиталя в мою роту разведчик, и рассказал историю про гипнотизёра Дробышева. Он тут на кроватях прохлаждается, а там о нём легенды слагают.
- А что за легенды? Позвольте поинтересоваться, - заинтриговался доктор.
- А сам он не рассказывал? – возмущённо пробасил Кирьянов. - Говорю ж, скромняга. Сам я подробностей не знаю, но поведали так, что накрыла птичка, ну, в смысле дрон, позицию группы бойцов. Один двухсотый, два трёхсотых и ещё трое на ногах. Стали выносить раненых, один из них орал от боли так, что кровь в венах стыла. Думали, что всё, не жилец. Уже стал отключаться. Так вот, говорят, Дробышев ввёл его в состояние транса и всю дорогу, когда тот был в полубессознательном состоянии, разговаривал о перипетиях детства, юности, первой любви, потом внушал жизненно утверждающие установки, пока, наконец, живого не передал медикам. Чем, собственно, и спас. Представляете? Я так говорю, Саша, или нет? – Кирьянов повернул лицо к Дробышеву.
- Примерно так. Только я сам не знаю, как оно получилось, - неуверенно хмыкнул Александр.
- Не знает он. Всё ты знаешь, братишка. У тебя позывной Гипноз. И этим всё сказано, - по-командирски рубанул Кирьянов. – В общем, времени мало. Давай, Сань, собирайся. Выручай.
- И всё-таки… Куда мы едем и какая моя функция? - понимая, что не получит ответа, всё равно спросил Дробышев.
- По дороге поговорим, - ответил Кирьянов и, поднявшись со стула, протянул руку Родионову. – Спасибо вам за понимание, доктор. Все, как и договорились, доставлю в целости и сохранности сегодня вечером, в крайнем случае, завтра утром.
*
В расположение разведроты ехали на забрызганной чёрной донбасской грязью юбилейной «буханке», за рулём которой сидел молчаливый водитель с посечённым шрамами лицом. Работу свою он знал хорошо, мчался на максимальных скоростях, порой не обращая внимания ни на дорожные знаки, ни на сигналы светофора. Кирьянов с Дробышевым разместились на боковых сиденьях в салоне
- Слышь, Моряк, ты не увлекайся, нам товарища надо поберечь, ему сегодня работать. Доктор сказал, чтобы аккуратнее, - громко крикнул водителю Кирьянов.
- Вас понял, - посмотрев в зеркало заднего вида, спокойно отозвался Моряк и немного сбавил скорость, в салоне стало тише.
- Чего молчишь, Гипноз? Расскажи лучше, кто тебе такой позывной дал или сам придумал? – настойчиво дёргая чёрный ус, спросил Кирьянов.
- Всё просто, - театрально улыбнулся Александр. – Рассказал товарищам причину своего увольнения из школы.
- И что за причина?
- Я психологом школьным работал. Как-то рассказал старшеклассникам, что мой дед был гипнотизёром. Ну, не так, чтобы занимался этим профессионально, он вообще в колхозе работал. Но мог, например, войти в чужой двор и взять в сарае, чего надобно, а собака даже рот открыть не могла. Животные вообще в глаза деду не смотрели, что домашние, что дикие. Люди в деревне тоже лица воротили, боялись. А что? Он на собрании колхозном председателя в транс ввёл и ушёл огород копать, так собрание и закончилось, не начавшись. А председатель только часа через два очухался. Однажды в деревню две цыганки заявились, начали золото у людей выманивать. Помните, была такая эпопея с этим золотом? «Порча, - говорят, - на тебе, смертельная, на украшения сделана, неси все золотые изделия из дома, будем снимать порчу». И люди несли, отдавали всё самовольно. Так и кружили цыганки по району, и милиция не могла их поймать. Пока не нарвались цыганки на деда моего. Глянули они ему в глаза и замерли. Дед сходил домой, переоделся во всё чистое, вернулся – они стоят, как вкопанные. Дед шепнул им что-то, они и тронулись за ним молча, и притопали к участковому в соседнее село. Цыганки, правда, как и председатель, тоже пару часов не могли слова вымолвить, сидели в опорном пункте милиции как мумии египетские. Мог бы дед со своим талантом большие деньги зашибать, родись он где-нибудь в Москве или Ленинграде.