Сергей Волошин – Чокнутая Ленка (страница 4)

– Хм… Даже не знаю, как с вами быть. Вы отказываетесь учить ноты?

– Как-нибудь в другой раз. Вы нам покажите, как надо играть.

Преподаватель поднялся со стула, изогнувшись вопросительным знаком, прошёл в угол кабинета, где стояла старая гитара с зажатым между передней декой и лепестком грифа карандашом.

– Ну, смотрите, – сказал преподаватель, взяв в руки инструмент. – Вот упражнение, которое вам надо делать каждый день, желательно многократно. Его можно выполнять в разных интерпретациях, по горизонтали, по вертикали, по диагоналям и даже в шахматном порядке, – преподаватель пробежал пальцами левой руки по струнам, последовательно нажимая их на каждом ладу.

– Понятно. А ещё…

– Ещё? Давайте пока начнём с малого.

– Я так понял, это упражнение для левой руки. А для правой есть?

– Есть.

– Покажите.

Преподаватель сыграл несколько гитарных переборов.

– Этого, ребята, вы пока сыграть не сможете. Надо идти к цели постепенно, – сказал он раздражённо.

– Сможем. И нам надо быстро. Покажите ещё раз, только медленнее, я хочу запомнить, – попросил Марк.

Преподаватель безропотно повторил исполнение переборов.

– Ребята, это всё несерьёзно. Музыкой надо заниматься не с налёту, нужна усидчивость, дисциплина, трудолюбие, внимательность, старательность…– сказал он немного растерянно.

– Это мы поняли. Спасибо! – довольно проговорил Марк.

Выйдя из старинного здания музыкального салона, когда-то являвшегося частным особняком местного землевладельца, ребята долго шли молча. Лишь на железнодорожном мосту Стёпа заговорил:

– Марик, ты вообще хоть что-нибудь запомнил из того, что нам показал этот учитель?

– Как его звали-то хоть?

– Почему звали? Ты хотел сказать, как его зовут?

– Нет, звали. Как его зовут, мне уже не интересно.

– То есть ты больше не пойдёшь к нему в салон?

– А какой смысл? Сегодня поделаю упражнения, а завтра будет видно.

– Не-е-е-е, Марик, так играть мы не научимся, – громко шаркая ногами по бетонным плитам моста, сказал Стёпа.

– Научимся ещё и лучше, – бодро усмехнулся Власов. – Слушай, а чего тебе стонать? Ты вообще на бас-гитаре у нас играешь, четыре струны – бум-бум, бум-бум-бум – всего делов-то!

– Ну, не скажи, – обиженно скривился Стёпа. – Я уже попробовал играть, не так-то и просто. Да и вообще понимать надо, в какие моменты бас должен играть, а в какие не должен. Я пока плыву.

– Ладно, у меня идея. Завтра всей нашей группе расскажу, когда соберёмся. А сегодня подумай над тем, как бы нам какой-нибудь усилитель заиметь, чтоб гитары подключать. Ты ведь как-то говорил, что журнал «Радио» выписываешь, что-то там паяешь?

– Подумаю. Усилитель старый есть, и колонка к нему имеется, но транзисторы сгорели, покупать надо.

– Сколько стоят транзисторы?

– Узнаю. Не дешево.

– Давай. Но не тяни. Времени нет, нам надо к первому сентябрю уже играть, – напористо сказал Марк.

– С ума что ли сошёл, к сентябрю? – огрызнулся Стёпа

– Это я ставлю задачу минимум.

– Блин, ты реально ненормальный…

– …А задача-максимум – это играть лучше, чем старшие.

7

В эту ночь мама и сын Власовы ночевали в доме сами. Иван Петрович, как это часто бывало, домой с работы не пришёл. Мама Ольга Афанасьевна неоднократно обещала подать на развод, но каждый раз, как доходило до дела, тихо плакала, шла на попятную и, затаив обиду, продолжала терпеть пьяные выходки отца.

«Ради, вас, сыночки, живу с ним», – говорила она.

С одной стороны, Марк был благодарен ей за это, всё-таки полная семья для сыновей лучше, чем мать-одиночка. А отец хоть и выпивал часто с друзьями-шахтёрами, в хозяйственных делах был незаменим – всё, что в доме и дворе было сделано – это золотые руки Ивана Петровича. Но с другой стороны, порой доходило до того, что в отсутствии старшего брата Марку приходилось утихомиривать нетрезвого отца, бушующего, словно штормящий океан.

«Скорей бы уже брат вернулся»,– мечтал Марк, считая дни до демобилизации, ведь обладающего крепкой рабочей рукой своего старшего сына – Дмитрия – отец немного побаивался. Но брату предстояло служить ещё целый год, а это почти нескончаемая вечность.

Отец явился под утро – немного протрезвевший и неприветливый. Молча нырнул во флигель и прилёг на старый скрипящий диван. Всю ночь прождавшая мужа мама только в этот момент слегка прикорнула, поэтому пропустила момент его возвращения. Марк, не дыша, чтоб ненароком не разбудить, проскользнул мимо спящей в гостиной матери и вышел в покрытый робкими лучами восходящего солнца прямоугольник двора.

– И где ты был? – заглянув в дверной проём флигеля, спросил у отца сухо.

– Где был, там уже меня нет, – брезгливо отрезал ещё не протрезвевший отец. – Как аргентинцы сыграли?

– Надо же, ты ещё про футбол помнишь…Продули твои аргентинцы, – сказал Марк с показной обидой.

– Силикозники чёртовы, в шахту бы их загнать всех, а не мяч гонять, – пробормотал свою дежурную фразу отец, воспитывать горным трудом он хотел бы всех – и нелюбимых певцов, и несмешных юмористов, а особенно танцоров балета. – Как мамка?

– А чего ты у меня спрашиваешь? Я ж не мамка, – съязвил Марк, ему не нравилось это отцовское «мамка», всегда звучавшее из нетрезвых уст родителя.

– Спит?

– Только что уснула…

– Искала меня?

– А где тебя искать? Ходила к столовой, где вы обычно пьёте, но собутыльники твои сказали, что тебя какая-то баба увела…

– Какая ещё баба? Ничего не помню…

– А ты всегда ничего не помнишь.

– Про струны твои помню. Купил?

– Почти.

– Хорошо. А в салон ходил?

– Ходил.

– И как?

– Нормально.

– Ну, вот. Будет тебе на всё лето занятие.

– Какой заботливый…

– Ты не дерзи отцу, шморчок! Нормально разговаривай, а не циркача из себя строй.

– Скажи, где был, буду нормально разговаривать…

– Что за торговля, я не понял? Ну, не помню я, сынок. Не помню. Да и пьяный был добре.

– Хорошая у тебя отмазка, пап, «был пьяный». Вот бы мне так в школе можно было. Не выучил стих – был пьяный. Урок прогулял – был пьяный. Универсальное оправдание. Ты не думай, я не морали тебе читаю, молодой я ещё для этого. Мне маму жалко. Непонятно, почему ты её не жалеешь…

Иван Петрович криво усмехнулся. Всем свои видом показывая, мол, мал ты ещё серьёзные семейные темы с батей обсуждать. Это была непонятная Марку ухмылка, какая-то, недобрая, даже зловещая, словно вовсе не родному человеку принадлежащая. Что крылось за ней – личная неприязнь отца к сыну или потеря любви и уважения к маме – загадка, разгадать которую – всё равно, что звёзды на небе сосчитать.

8