Сергей Вольф – Мой брат-боксер и ласточки (страница 9)

Трамваи мне нравятся больше всего. Больше, чем автобусы или троллейбусы. Кажется, будто едешь в поезде далеко-далеко. А когда трамвай выезжает туда, где понастроены новые дома, улицы широкие и остановки делаются большими, он на самом деле разгоняется, будто поезд. «Тут-тики-тук, тут-тики-тук» — стучат колеса.

Дядя Лева живет в Новой Деревне, почти у самой железной дороги. Из его комнаты всегда слышно, как мчатся поезда: «Тут-тики-тук». Я еду в трамвае, на передней площадке второго вагона, в гости к дяде Леве. Я давно его не видел и даже соскучился. Да и он, наверное, будет рад; он всегда бывает мне рад, хотя теперь иногда злится, потому что не любит то, из-за чего я приезжаю. Я и в гости к нему еду, и по делу. У меня на трубе одна нота не получается, а так нельзя, если хочешь как следует сыграть «Поезжайте на трамвае «А».

Сегодня воскресенье. С утра я сделал уроки, поиграл маленько на трубе и вот теперь еду к дяде Леве. Трубу я дома оставил. Во-первых, потому, чтобы никто ее не увидел, во-вторых, у дяди Левы сколько угодно разных музыкальных инструментов. Ему всегда — он сам мне так говорил — доставляет бездну удовольствия показывать мне эти инструменты. Показывать и рассказывать. О них он знает все. Так что заодно я сегодня опять доставлю ему бездну удовольствия. А еще и потому, что прочту ему новое письмо от папы. Оно тоже, я думаю, доставит ему бездну удовольствия. Оттого хотя бы, что там есть кое-что для самого дяди Левы.

Вот оно, это письмо.

«Здравствуй, Леха! Я особенно обрадовался и твоему и маминому письму, потому что, к сожалению, по, лучил их на неделю позже — целую неделю меня не было в нашем городке: я летал на самолете обсудить кой-какие планы с химиками и нефтяниками, потому что наш городок будет городком химиков и нефтяников.

Сначала объясню тебе, что такое «профилактика», а потом и все остальное.

Профилактика… это… ну, как бы тебе сказать… ну, «на всякий случай». Допустим, ты гонял целый вечер на коньках, и тебе кажется, что у тебя будет грипп. Ты ложишься спать и на всякий случай, чтобы не заболеть, съедаешь — для профилактики — какую-нибудь дрянную таблетку. (Не советую. Лучше проветри хорошенько комнату и потеплее оденься на ночь, хотя я и не настаиваю.) Или еще: допустим, тебя сегодня вызвали по-русскому, ты получил четыре (лучше пять, советую), и урок на завтра ты усвоил хорошо. Но ты — для профилактики — все-таки готовишь этот урок: а вдруг вызовут? (Если ты так и поступаешь, для профилактики — не советую и почти настаиваю делать так же, но для знаний. Если же ты вообще этого не делаешь — мол, не вызовут, — не советую и просто настаиваю на обратном.)

Теперь дальше. Скоро ты вырастешь и, допустим, станешь строителем (очень и очень советую, хотя совсем-совсем не настаиваю). Возможно, когда ты будешь сам строить, ты попадешь в трудные условия, и окажется так, что они будут сильнее тебя, и ты сломаешься, струсишь, допустим, и уедешь. Чтобы этого не случилось, нужно с детства закалять себя: руки, ноги, голову и — особенно! — сердце. Понял теперь, что такое профилактика?

Морозы у нас стоят крепкие, у вас таких не бывает, но по утрам снег здесь такой же синий, как и в Ленинграде. Вечером я всех здесь обставляю в шахматы и слушаю музыку. Вчера какой-то спортивный радиокомментатор упомянул в отчете Ишку.

Еще здесь у нас симпатично получилось — ребята собрали оркестр: гитара, кларнет, барабан и аккордеон. Но вот беда: у кларнетиста Бобы Самоварова испортился кларнет, и никак не починить. Вели дяде Леве отписать совет. Скажи ему, что не работают три верхних клапана, сипят. Пусть напишет, что делать.

Насчет твоего медведя я подумаю — стоит ли? К тому же — решай не решай — его еще поймать надо. Ты на всякий случай не расстраивайся, если я приеду без медведя.

Пока привет.

Пиши.

Не давай маме самой бегать по магазинам.

Твой папа.

Спасибо за рисунок. Он отличный.

А Ишка не пишет».

Я еду в трамвае, на передней площадке второго вагона, в гости к дяде Леве, а на задней площадке стоят двое ребят и разговаривают. Конечно, что они говорят — не слышно, но я все равно знаю, о чем они говорят, каждое слово почти.

Когда мне было восемь лет, у меня уши заболели. Я долго болел, целый год. Я почти ничего не слышал, только чуть-чуть. Еле разбирал, что другие говорят.

А однажды я заметил, что все понимаю, даже когда ничего не слышу, просто по движению губ. Только никто этого про меня не знает. Все думают, что я какой-то необыкновенный феномен. Закроют мне уши, а сами говорят, а я им потом рассказываю, о чем они говорили. Я так несколько раз американку выигрывал. Я телевизор могу слушать, не включая звук. Только не все — иногда без музыки и без разных шумов это неинтересно.

Ребята с задней площадки не догадываются, наверное, что я все понимаю.

— Нет, Вень, правда, что захочешь, то и сбудется, ну, чуть ли не в эту же секунду, — говорит первый. Начала разговора я не знаю. — Ты бы чего хотел?

— Я бы фотоаппарат «Зенит» и все объективы…

— Мелочь, — говорит первый. — Вот всегда ты так. А я бы хотел поехать в…

Мне не разобрать, какое он там слово сказал, — он голову повернул, — но мне кажется, будто он сказал «в тайгу». Да, да, именно.

— Ты бы там замерз, — говорит второй, — или заблудился.

— Может быть, и не замерз бы, и не заблудился, дело не в этом, — говорит первый. — Просто мне чего-то такое, уж такое чего-то сделать хочется… А ты — «фотоаппарат».

— Ну, я не знал, что из такого…

— Я же сказал, Вень: что захочешь, то и сбудется.

— Тогда на Марс, — говорит второй.

— Больно ты им там нужен.

— А ты — в тайге.

— Тебе это не понять, — говорит первый, — макаронная башка!

Второй отворачивается, и теперь мне не видно, что он говорит. Только по первому слегка можно догадаться.

— Он тебя отлупит, он сильнее.

Второй что-то отвечает.

— Если очень хочешь, тогда отлупишь, — говорит первый. — Только он своей мамочке пожалуется, она тебе пару и влепит по русскому.

После ответа второго:

— Абашидзе она тоже ни за что влепила.

Потом:

— А Фуксу и Дылдину? Разве за что-нибудь?

И еще:

— Я ее не люблю. Ведьма она. Злая.

Я бы и дальше их послушал, но пора выходить.

Дядя Лева

Я иду по какому-то переулку к дяди-Левиному дому. Дядя Лева живет в первом этаже. Только окно у него не на улицу, а с другой стороны. Темнеть начинает. Небо уже серое и только с самого краю еще розовое. Проносится поезд. Наверное, дальний, не остановился.

Я огибаю дом, вхожу в парадную и три раза нажимаю звонок. Сколько уже лет я езжу к дяде и до сих пор не знаю, как называется его переулок и какой у него номер дома. Глупо, правда?

А вот и дядя.

На нем белая рубашка, брюки от пижамы и домашние туфли. Дядя что-то поет. Наверное, Баха. Бах — любимый дядин композитор. Жил на свете Бах, композитор. Давно это было, в Германии. Он пил пиво и сочинял музыку (так говорит дядя). Потом оказалось, что он, Бах, необыкновенный человек.

А теперь дядя Лева из Новой Деревни поет его произведения. И тоже пьет пиво. Дядя Лева обожает пиво. Только пиво. Ничего другого он не пьет. Просто не признает. Я в этом не разбираюсь, но, говорю так только потому, что однажды на папином дне рожденья дядю Леву все-таки уговорили выпить немного коньяку. Ах, что было с дядей Левой! Он начал хохотать, чихать, плакать, крутить в воздухе руками и говорить всякую чепуху. Все ужасно растерялись, потому что не думали ведь, что так будет. Дядю Леву уложили на диван — спать, но он не спал, он лежал просто так на диване и смотрел на всех грустными глазами, а все старались не глядеть на него и, по-моему, ужас как смущались. Потом дядя Лева поманил меня пальцем, и я сел к нему на диван.

— Все, — сказал он. — Все прошло, слава богу! Но голова не чистая. Не чистая и не ясная. Но я соображаю. Зря поддался, больше я к этой гадости не притронусь. Даю пионерское.

— Да-да, — сказал я. — Ни к чему это. Сплошная беда.

— Именно, — сказал дядя. — Сплошная беда.

Тут же он посмотрел на коньяк и рукой так сделал, махнул, будто оттолкнул его от себя, потом засмеялся, погладил меня по голове и вдруг придумал шараду, такую загадку, в которую играет теперь со мной каждый раз, когда я приезжаю к нему. Тогда же я на той бутылке коньяка увидел какие-то звездочки. Непонятно, при чем тут звездочки. Наверное, какая-нибудь ошибка.

Мы расхаживаем с дядей Левой по комнате, и я читаю ему папино письмо.

— Я ему напишу, — говорит дядя Лева. — Напишу, напишу. Ничего страшного с кларнетом не случилось. Я понимаю. Боба Самоваров снова будет играть, как и раньше.

Дядя Лева слушает меня и кивает. То и дело он прикасается к какому-нибудь инструменту на стене и гладит его.

А комната у дяди Левы удивительная. Лучше я никогда и не видел. На всех четырех стенах места свободного нет — висят инструменты. Гитары, скрипки, тромбон, кларнет, труб — пять штук…

Вон та, круглая, завитушкой, называется валторна, а эта, огромная, — туба.

Комната у дяди Левы небольшая, а от инструментов она кажется еще меньше. На столе возле окна горит маленькая лампочка. Инструменты отбрасывают на стены какие-то странные тени. Которые металлические, блестят. Тихо, таинственно.

— Бах был великий композитор, — говорит дядя. — Такой великий, что даже его дети все были хорошими композиторами. Обычно бывает не так. Все его дети писали музыку. Только некоторые люди этого не знают, например ты сам. Некоторые люди считают, что раз написано «Бах», — значит, это и есть Бах. Какой именно — им неважно. Что им Бах? Так, пустой звук… Твой отец — мой брат — в этом разбирается, а вот мама твоя… я ничего не говорю, она прекрасная женщина…