Сергей Вольф – Мой брат-боксер и ласточки (страница 10)
— Дядь Лева, — перебиваю я его. Зачем он про маму? — У меня «до» не выходит. Покажите.
— Покажу, покажу. Отгадай только сначала загадку. Шараду. Первое — лошадь. Второе — не совсем лошадь. Все вместе совсем не лошадь. Что будет?
Мне чего-то неохота отгадывать. Мне охота «до» поскорее выучить. Прекрасная все-таки штука «Поезжайте на трамвае «А».
Но обижать дядю Леву мне тоже не хочется, неловко как-то.
— Дерево, — говорю я.
— Подумай, подумай, не спеши.
— Ракета, — говорю я.
— Дурачок, — маленько сердится дядя Лева. — Куриная голова. «Раке-ета». Тоже мне. Коньяк — вот что. Понимаешь: конь-як! Помнишь папин день рожденья? А? Ладно, ладно, пускай! Пусть пьют. Сами пить будут, сами и рассчитываться за это. Сами. Именно. Захотят кому-нибудь пионерское дать, что больше не будут, а уже не смогут — поздно. Вот так-то!
Дядя Лева снимает со стены трубу, гладит ее, нюхает, плюет в нее, целует, трет о брюки.
— Драть тебя надо. Как эта твоя гадость называется?
— «Поезжайте на трамвае «А».
— Господи, до чего дошли! Раньше было си-бемоль-мажор. Теперь — «Поезжайте на каком-то там трамвае». Еще ничего. Хуже есть. Твой братец насвистывал, «Сборище во фраках» называется. Или еще — «Большой шум в Вннетке». С такой гордостью сказал. Вннетка! Смех.
Дядя Лева ненавидит джаз.
— Какая нота не получается, убить тебя мало?
— До, — говорю я.
— Смотри. — Дядя показывает мне, как ставить пальцы. — Дуй свободно. Губы сложи вот так. Воздух выдувай, будто плюешь. Смотри.
Он дует в трубу, и вся комната наполняется красивым звуком. Когда он перестает дуть, в гитарах и скрипках еще долго звучит прекрасное дядино «до». Щека у него дергается.
— Попробуй. Устал я вдруг. О черт… Эх!
Я подношу трубу к губам.
Глаза у дяди блестят.
— Не бойся. Смелей!
Я дую. Звук получается громкий, резкий, но все-таки получается.
Через полчаса мне начинает казаться, будто я только и делал всю жизнь, что играл эту ноту. Губы болят, и внутри все устало. Звук, конечно, гораздо хуже, чем у дяди Левы, но все-таки неплохой.
— Молодец, молодец, талантлив, — говорит он. — Преступник. Зачем я твой талант вызываю? Для чего?! На службу чему?! Сечь тебя надо, железными прутьями! Джаз! Убить мало!
В дверь стучат. Дядя Лева уходит и возвращается вскоре с четырьмя бутылками пива в руках.
— Это прекрасно! — говорит он. — Сосед из бани принес чешского пива. Это изумительно. Хочешь пива?
Я отказываюсь.
Дядя Лева пьет и рассказывает мне про то, как пил пиво Бах.
Однажды к Баху в пивном погребке подошел какой-то человек и спросил:
— Вы Бах?
— Да, я.
— Очень приятно с вами познакомиться. Моя фамилия Бетховен.
Вот это была встреча!
Они все пили пиво. И Бах, и Бетховен, и Гайдн. Моцарт — нет. Моцарт любил сдобные булочки.
Только не надо думать, что раз так, то они не были великими людьми. Совсем наоборот. В том-то и дело, что они были — как мы. Пили пиво, ели булочки, гуляли, ссорились, занимали деньги в долг… Но при этом они были гениальными. А то, что они были просто людьми, как и мы, только подчеркивает их величие.
После дядя Лева рассказывает мне про валторну. Про то, почему она устроена таким кренделем.
— Мне пора, дядь Лева, — наконец говорю я.
Дядя провожает меня.
Внизу, в парадной, я сталкиваюсь с Ишкой.
— Ты чего тут? — спрашивает он.
— В гостях был. А ты…
— Ну, ну, давай…
Лицо у него бледное, шарф торчит из пальто… И… неужели?! Какая-то бутылка. С чем? Неужели?!
— Ишка, а ты надолго?
— Надолго. Поезжай домой.
И вдруг — я не знаю, зачем я это говорю.
— Ишка, — говорю я. — Я хотел бы тебя подождать. Даже если долго. Даже если…
— Я же сказал — иди, — слышу я откуда-то его голос, откуда-то издалека.
Он нажимает дядин звонок три раза, и я выбегаю быстро из парадной и сажусь на крыльцо.
Совсем темно стало… Электрички стучат по рельсам. Может, взять и уехать куда-нибудь? Уехать — и нет меня. И никто не знает, где я. Буду один жить. Не к папе же ехать. Как я все расскажу ему? Конечно, может быть, я встречу его случайно в тайге — и только тогда он обо всем узнает и поймет меня…
Такой у дяди Левы первый этаж, что просто так и не заглянешь в окно. Лезть надо. Я берусь обеими руками за водосточную трубу, подтягиваюсь и ставлю ногу на перекладину между трубой и стенкой. Труба не у самого окна. Не поймешь даже, как здесь висеть, чтобы хоть немного заглянуть в окно.
Заглядываю.
Ишка уже снял пальто, но шарф почему-то оставил. Он стоит возле стола, в руке у него стакан, а в стакане… Нет, это не пиво! Нет! Что-то совсем другое!
Дядя Лева морщится, берет Ишку за руку, но тут же отпускает, а Ишка запрокидывает голову, выпивает полный стакан и вытирает ладонью губы.
А дядя Лева морщится! Морщится! Только морщится — и ничего! «Дядя Лева! Как ты так можешь?! Зачем ты ему позволяешь?!»
Ишка садится. Они сидят лицом друг к другу. Губы их шевелятся. Для кого-нибудь это как телевизор без звука, но я-то все понимаю.
— Я теперь на них плевал, — говорит Ишка. — Я и раньше плевал, а теперь совсем. Много у них в институте до меня чемпионов города было? Ни одного. Теперь будут держаться за меня и трястись. Из института, конечно, не выгонят. Но ведь денег-то все равно нет.
— Ты что здесь делаешь? — слышу я голос позади себя. Сердце у меня колотится. Я молчу.
— А что? — наконец произношу я.
— Зачем на окно лезешь?
— Сейчас мне дядя Лева проволоку из форточки выкинет, мы антенну к приемнику делаем.
Человек уходит.
Лицо у Ишки становится каким-то толстым и чужим.
— Они мне уже полтора месяца стипендию не платят. Я матери не говорю, она все равно не знает, есть деньги или нет, она всегда стипендию мне оставляла. А у меня долгов пропасть. Ты не бойся, я отдам.
— Я не боюсь, ерунда, — говорит дядя.