Сергей Вольф – Мой брат-боксер и ласточки (страница 11)

— Я продам что-нибудь и отдам. На днях отдал Бену новые ботинки, хорошие, пусть продаст…

Дядя достает из бумажника деньги и кладет перед Ишкой.

Ишка комкает их в кулаке, сует в карман и снова наливает себе полный стакан и выпивает. Губы его шевелятся.

— Мне еще часы выкупить надо. В кафе оставил, в залог. Не хватило рассчитаться. — Я еле разбираю, что он говорит. — Выгнать они меня не посмеют. Куда они без… меня? Все инженеры все равно не бывают классными. А мне тренироваться надо, мне надо…

И вдруг… вдруг я понимаю, что Ишка опьянел, пьян!

«Дядя Лева! Ах, дядя Лева! Зачем вы ему позволили? Зачем?»

Ненавижу я дядю Леву! Да, ненавижу. А это так неожиданно для меня. Это так непонятно. Ведь разве могу я его ненавидеть? Он же хороший человек. Он такой добрый всегда. И он, как и папа, людей защищал на войне, маму защищал, Ишку… Разве мне можно его ненавидеть?

Но у меня уже нет сил, и внутри как-то плохо, и висеть на трубе я устал. Не смогу я сейчас войти к ним в комнату. Да и что я скажу им?

Я спрыгиваю на землю и иду к трамвайной остановке. Холодно стало чего-то. Понемногу я успокаиваюсь. Нет, не могу я ненавидеть дядю Леву. Да я уже и не чувствую этого. Но простить ему все я тоже не могу. А чего простить, я и сам толком не знаю. Наверное, я не прав, он такой человек. Просто что-то не то он сделал. Может, я не прав, что не прощаю его, но по-другому у меня не выходит, не выходит, и все тут. Никогда я уже не буду так хотеть приехать к нему в гости.

Или, может, я прав. Не знаю.

А это я даже расслышал

— Ты что, тоже сегодня на хоккей? — спрашивает мама.

— Ага, — говорю я. — ЦСКА — СКА. А почему тоже?

— Это чей билет?

— Мой.

— А эти?

— Не знаю.

— Эти Ишкины.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Два.

— Ага, здорово, — говорю я.

— Он с Семой, наверное, — говорит мама, — Сема вчера тоже собирался.

— Ага, — говорю я. — Точно.

«Он с Лидией, — думаю я. — А Семка отдельно. И я отдельно. Все будем сидеть в разных рядах». А еще совсем недавно мы сидели бы все вместе: Ишка, Семка и я.

Я даже не смотрю на Ишкины билеты, в каком ряду его места; Лидию я повидал бы с удовольствием, но при Ишке я к ней все равно не подойду. Я вообще не хотел идти на хоккей, сидеть на трибунах. Я раньше очень любил сидеть на трибунах, у меня всегда получалось какое-то странное чувство, вроде какое-то волнение, что вокруг меня и особенно внизу происходит что-то необыкновенное. Как ни приду на стадион — обязательно со мной случается это волнение. Особенно меня к этому Ишка приучил, когда я на бокс ходил. А теперь из-за него же мне плохо сидеть на трибунах, — ну, не плохо, а не так как-то, совсем не так, как раньше.

Я бы и не пошел на хоккей, но меня Лялик Яновский с Валеркой уговорили. Вообще-то мы чуть ли ни всем классом пошли, потому что московский ЦСКА — чемпион, а наша СКА — так себе, и Лялик сказал, что чем больше народу будет за наших болеть, тем лучше. Чудак наш Лялик, будто это и так не понятно.

Когда хоккеисты выкатили на лед, я чуть ли не затрясся от этого своего волнения, ну, про которое я говорил. Даже позабыл на время, что вообще-то мне сидеть на трибунах не так хорошо, как раньше.

Не знаю точно почему, но хоккей с шайбой на меня необыкновенно действует. Здесь, наверное, дело в том, что у площадки есть борта, сама площадка маленькая, а скорость у хоккеистов огромная, и они все время двигаются со страшной этой своей скоростью — и то резко остановятся, то сменят направление и оказываются уже совсем в другом месте; все время на площадке движение, такое стремительное… Нет, не могу я объяснить. А еще они одеты потрясающе — так, чтобы, если упадешь или в борт врежешься, ничего не случилось. Я как-то раз смотрел по телевизору, как наша сборная с чехами играла, так там один ихний чешский нападающий, Клапач, кажется, так с ходу в борт врезался, что я думал, он умрет и не встанет. А он, между прочим, тут же встал живой-живехонький и поехал и даже ручкой помахал кому-то из своих, — мол, все в порядке.

— Во, начали! — сказал Лялик, и я даже вздрогнул, хотя сам прекрасно видел, как выехали на поле судьи в полосатых свитерах, а нападающие, широко раздвинув ноги, присев и согнувшись, стали друг против друга, нос к носу, и судья дунул в свисток и бросил им на лед шайбу и сам тут же быстро отскочил назад, чтобы его не задели.

Я на секундочку поглядел налево и направо, на ребят и девчонок из нашего класса, и увидел, что все мальчишки, как и я, перестали есть мороженое, а девочки, хотя и не перестали и лижут его языком, все равно смотрят на поле; и тут же я услыхал свисток, и сам поглядел на поле и понял, что сейчас будет вбрасывание шайбы у ворот москвичей, потому что кто-то из них прижал ее к борту.

— Давайте все кричать: «Шай-бу! Шай-бу!» — сказал Лялик.

— Шай-бу! Шай-бу! — заорал наш класс, и всем нам вдруг стало так хорошо, необыкновенно как-то; я сам почувствовал, что всем, потому что целый стадион подхватил за нами: «Шай-бу! Шай-бу!» — и нас, наверное, услышали хоккеисты, а один из них даже на самом деле чуть не забросил москвичам шайбу, только попал во вратаря.

Это было очень здорово — почти целым классом орать «шай-бу!», но пришлось перестать: москвичи начали штурм наших ворот, и орать было просто глупо, к тому же сразу стало ясно, что москвичи — чемпионы, а наши все-таки так себе.

Один из москвичей на ужасающей скорости пронесся за нашими воротами, после легонечко так откатил шайбу кому-то из своих, тот, не задумываясь, сделал бросок, стадион ахнул, над нашими воротами зажглась лампа — гол! — а судья подхватил шайбу и повез ее в центр поля.

— Завал, — сказал Лялик.

А Надька Птичникова спросила:

— Кому завал? Это кому гол забили? Нашим или не нашим? — И все стали на нее цыкать, раз она такая балда и ничего не понимает.

— Уберите ее, — сказал Лялик. — Пересадите ее от меня подальше.

Наши опять захотели забить москвичам гол, но ничего не вышло, они даже по воротам не сумели бросить, и москвичи отобрали от наших шайбу.

Я вдруг почувствовал, что замерз, и очень удивился: хотя у нас хоккей и не на закрытом катке, а просто на стадионе, сегодня весь день было вовсе не холодно, и с крыш даже капало. Я увидел, что наши ребята тоже ежатся и быстро едят свои мороженое-стаканчики, торопятся скорее доесть, потому что есть их нормально на таком морозе совершенно невозможно.

Вдруг стадион ахнул. Я поглядел на нашего вратаря и увидел, что он стоит растопыркой, а лампа над воротами горит, и шайба запуталась в сетке наших ворот.

Я почему-то необыкновенно расстроился, и не захотелось мне никакого хоккея, а захотелось спуститься вниз, отыскать Лидию и о чем-нибудь поговорить с ней. О чем угодно. Только я решил, что не буду ее искать специально — и не из-за Ишки вовсе, а просто потому, что, когда кого-нибудь очень ищешь, ни за что не находишь.

Диктор сказал на весь стадион, что такого-то удалили за грубость на две минуты и что какая-то там шайба не засчитывается. На стадионе прямо крик стоял и свист, но я уже не смотрел на поле, а только ждал, когда же будет перерыв и я пойду-пойду куда-нибудь, просто так пойду, и Лидия сама найдется.

И она правда нашлась. Даже поверить трудно. Я увидел ее одну, без Ишки; его-то потом я тоже увидел, он стоял возле буфета с каким-то парнем, только не с Беном, и что-то покупал; а Лидия шла внизу по проходу, я бросился к ней, но раньше, чем я добежал до нее, я увидел, как к ней мчится какая-то большая рыжая девчонка, вся такая модная, и хватает ее и начинает целовать.

— Лидка! — закричала эта рыжая. — Ой, Лидка!

«Лидия, — подумал я, — ее надо звать Лидия». Но Лидия не то растерялась, не то обрадовалась очень… Она говорила:

— Ой, Женечка, ой, Женька, ой! Сколько лет, сколько зим?!

— Подумать только! — кричала рыжая. — После школы — первый раз… Ну как ты? Как ты?

— А ты как?

— Я хорошо. А ты?

— И я…

— А я…

Ужасно противно было смотреть, как они лижутся. Особенно эта рыжая.

Потом они заговорили по-человечески, и мне стало их не слышно. Я внимательно глядел, как шевелятся их губы.

— А я манекенщицей, — сказала рыжая. — Мило, правда?

— Очень, — сказала Лидия.

— А ты в медицинском, да? Кажется, да. Мне Галка говорила.

— Да, — сказала Лидия.

— И кем ты будешь?

— Кем? Участковым врачом.

— Ой, Лидка, скучища же. Бегать по квартирам, да?

— Ага.

— Лидка, это же скучно. Ты не сердись.

Что ответила Лидия, я не разобрал. Я увидел, как она улыбнулась, а рыжая чмокнула ее в щеку.

— Мне нравится, — сказала Лидия. — Людей много. Работа, правда, незаметная, но я люблю такую. — Это я уже расслышал.