Сергей Вольф – Мой брат-боксер и ласточки (страница 12)
Потом к рыжей подошел какой-то парень, она куда-то заторопилась, затараторила…
— Ой, Лидка! В следующем перерыве, ладно? У буфета. Столько лет, столько зим!
Я уже был внизу.
— Лидия, — сказал я. — Это я.
Она обернулась.
— Ты откуда?
— Смотрю хоккей.
— Ах, вы подумайте. Я и не догадалась.
— Лидия… Ну, пока, а то Ишка идет.
— Мы скоро пойдем к Гоге, — сказал она. — В больницу.
— Да, — сказал я. — Возможно.
— Почему «возможно»?
— Не знаю. Пойдем. Пока, Лидия.
— Я тебя предупрежу! — крикнула она.
Хоккеисты уже выкатывали на лед.
А мне совсем не по себе стало. Я видел Лидию, я видел Ишку, они
Я смотрел на лед и видел только, как мчатся по льду хоккеисты, а кто нападает и как там обстоят дела, мне стало вдруг все равно.
Сквозь шум и крики я услышал, как диктор на стадионе сказал:
— Третий гол в ворота СКА с подачи Александрова забил Альметов.
— Все, — услыхал я голос Лялика Яновского. — Три — ноль. Завал. Никаких шансов.
Надька Птичникова ни с того ни с сего — вот дуреха-то! — закричала: «Шайбу! Шайбу!» — и все снова на нее зацыкали.
Я слышал все это, но не слушал совсем. Мне хотелось, чтобы сейчас было темно, только луна стоит над тайгой, и я иду по тайге на лыжах, и, кроме меня и моей собаки, никого кругом нет. Я иду час, другой, третий… десять часов подряд. Наконец, впереди мелькает огонек, я подъезжаю к дому, моя собака лает, и на крыльцо выходит человек с фонарем.
— Здорово, Леха! — говорит он. — Ты быстро дошел. Снимай лыжи, чай уже готов.
— Сейчас, пап, — говорю я и снимаю лыжи.
— Ты слышишь? Гол! — Валерка трясет меня за плечо. — Го-ол! Наши забили. Такая плюшечка была, будь здоров. Ты чего, Леха?
— Вот это плюха была! — кричит Лялик.
— Плюха, плюха, — хохочет Надька.
Я смотрю, как обнимаются наши хоккеисты.
— Сейчас вторую будут делать, — говорит Лялик. — Вот увидите. Можете мне поверить.
Но второй период уже кончился.
— Ты чего? — говорит мне Валерка. — Чего это с тобой?
— Ничего, — говорю я. — А чего? Погоди, я сейчас, мне здесь одного человека повидать надо.
Та рыжая модная девчонка и Лидия были уже внизу, возле буфета. И рыжая опять лезла к Лидии целоваться. А ее молодой человек и Ишка, каждый сам по себе, ходили здесь же, рядом, заложив руки за спину, и молчали. Но я не смотрел на них. Я искал Семку. Вдруг он придет сюда попить лимонаду. Глазами искал. А ходить и разыскивать — это глупо, все равно не найдешь.
К Ишке подошли двое каких-то взрослых ребят, и они заговорили о хоккее, я это по их губам видел.
— Альметов — чудо, — сказал один из них.
— Да-а, — сказал Ишка. — Будь здоров. Зря ты, Саня, хоккей бросил, я серьезно тебе говорю.
— Надоели мне советы, — сказал Саня. — Когда ты слесарем бросил работать, я тебе советов не давал.
— Еще бы, — сказал Ишка. — Я в институт поступил.
— Во-во, — сказал Саня. — Именно. Ну и что? А я и тогда считал и сейчас считаю, можно было и слесарем работать и в институте учиться, только я молчал и буду молчать, потому что не люблю советчиков.
Второй сказал:
— Жирновато и то и то делать. На себя времени не останется.
— Не в этом дело, — сказал Ишка. — Просто неинтересно. Слесарем — грязно, в институте почище, но скучно, а все вместе — просто неинтересно.
— А что интересно? — спросил второй.
— Детские разговоры, — сказал Ишка.
— Ну, а все-таки?
— Интересно, когда огромный, полутемный зал с трибунами, — сказал Ишка. — А ринг ярко освещен, и на нем ты один, ты и судья, который поднимает твою руку, и больше никого, даже твоего противника нет, потому что твой удар в голову был слишком хорош, чтобы он мог сейчас стоять. Стоишь ты один с поднятой рукой на ринге, и огромный зал смотрит на тебя одного. — Последние Ишкины слова я даже расслышал.
— Красиво, — сказал Саня.
— Пошли, — сказал второй. — Начинают.
«А где же Семка? — подумал я. — Так и не пришел попить лимонаду». Я спрятался за людей, Ишка и Лидия оказались вдруг совсем рядом со мной, Лидия улыбалась чему-то, она была очень красивая, очень; потом я потерял их из виду.
Я не пошел к своим ребятам. Я сел тут же, внизу, на свободное место и, чтобы не думать ни о чем, заставил себя смотреть хоккей. Но мне было неинтересно. И когда наши ребята и девочки — я слышал — кричали: «Шай-бу! Шай-бу!» — мне было неинтересно. И даже стыдно, что я не болею за своих. Очень стыдно, но я так и не понял толком, сколько еще шайб нам забросили москвичи — две или три.
Я ушел со стадиона один, не дожидаясь ребят, и сел в битком набитый трамвай. Меня прижали к стеклу на задней площадке первого вагона; стекло совсем запотело, кое-как мне удалось его протереть, и я увидел, как кто-то на первой площадке второго вагона тоже вытирает стекло, я вгляделся и…
— Семка! — крикнул я, потому что это был он. — Семка! — но он меня не услышал. Он стоял боком ко мне, с книжкой в руках, губы его шевелились… Я разобрал:
— Хорошо, — сказал Семка кому-то рядом с собой, я не видел — кому. Тот что-то ответил.
— Я люблю этого поэта, — сказал Семка.
Потом:
— А ты заметила, какую гениальную шайбу забросил Альметов? Четвертую.
И еще: