Сергей Вольф – Мой брат-боксер и ласточки (страница 30)

— Валяй.

Совсем прежний Ишка!

«Врет, — думаю я. — Папе наврал».

Но еще больше я думаю: «Это совершенно точно, что ласточки прилетели, совершенно точно».

Кофточки, валенки, трусики… Стоп!

До чего я люблю наш рынок!

Не то чтобы люблю и хожу туда каждый день, а просто, когда бываю, ну, за картошкой маме иду или за молоком, за медом там, — всегда ужасно радуюсь. Одно удовольствие смотреть на картошку, морковку, яблоки, брюкву, семена разные, корешки, огурцы, молоко, мясо, сметану, орехи лесные, рыбу, мочалки, метлы, всякие игрушки, корзины — ой, всего и не перечислишь. Всегда мне на рынке потрясающе приятно.

В этот раз я на рынок просто так зашел, без особого дела, просто рядом был, покупал в «Спорттоварах» Валерке кольца для спиннинга.

И опять — сплошное удовольствие.

Весна, что ли, — наверное, поэтому. Особенно поэтому. Толстые усатые загорелые дядьки продают лавровый лист, зеленые какие-то веточки, укроп, редиску, огурцы. Они не здешние, эти дядьки, они откуда-то с юга, я знаю, мне мама говорила, у нас еще нет огурцов и редиски, не выросли, рано, но все равно смотреть на всю эту зелень — одно наслаждение, прямо дух захватывает, когда подумаешь, что где-то совсем рядом — два дня езды на поезде — теплое море плещется, солнце печет и буйно растет редиска и огурцы.

Ах, прекрасный у нас рынок! Рынки я вообще люблю, я говорил, но наш — особенный. Наш новый, огромный, весь белый, светлый и очень похожий на санаторий возле моря. И чего здесь только нет! Павильон для молока, павильон для мяса, павильон для картошки — павильоны, павильоны, павильоны, и еще гостиница, комната колхозника, книжный магазин, комната матери и ребенка, тир, столовая, кафе, комиссионный магазин, выставка цветов и вьющихся растений, баня… ну просто все есть. А комиссионный магазин огромный, как спортзал в нашей школе, и совсем как музей, правда, столько здесь разного всего. Здесь и отдел обуви, и одежды, и посуды, у самоваров — свой отдел, а еще — фотоаппараты, киноаппараты, часы, мотоциклы и велосипеды, музыкальные инструменты — все есть.

Я иду по комиссионному магазину, как по музею. Народу полно. Вдруг я куплю в спортотделе Валерке какой-нибудь спиннинг старинный, за рубль, с золотой рукояткой?

— Кому самоварчик? Кому самоварчик? На приемке народу-то сколько, а я на поезд тороплюсь.

— Ваня, а Вань, купи ты рейтузы, будешь на охоту ходить.

— Взяла бы я у тебя самоварчик, да денег нет, вот картину приобрела. Ну что за самоварчик!

Ого, какая картина! Лев в клетке терзает красивую голубую тетеньку, лужа крови на полу, а усатый черноволосый человек с бледным лицом целится из-за решетки в льва из пистолета. Я смотрю, — что раньше: он выстрелит, или лев откусит тетеньке голову. А меня уже толкают дальше, дальше, куда-то вправо. Маленькая бабка в клетчатом платке и с желтым носом продает высокому здоровому парню в резиновых сапогах лакированные туфли и тоже говорит, что на поезд торопится.

— Да ты их померь, померь, голубь, и узнаешь, почему двадцать прошу, — тараторит желтоносая бабка.

— А ты их откуда взяла-то? — спрашивает парень. — Нет, больше пятнадцати не дам, неизвестно еще, откуда они у тебя.

— Да ты померь бареточки-то, сам двадцать захочешь дать, померь.

— Пятнадцать дам, а больше — нет, — говорит парень, снимая свой здоровенный резиновый сапог. — Может, они у тебя того, неизвестно откуда взяты.

Меня зажали возле них, и ни с места. Парень вынул ногу из сапога, снял портянку и прямо босой лезет в туфлю. Сапог его огромный, мне до пояса, стоит рядом.

— Это почем же такие сапожки резиновые? — спрашивает кругленький седой дедушка. Откуда вдруг взялся? — Почем, а? Восемь рублей дам, больше не дам.

— Да они не продаются, — говорит высокий. — Я их сам только что купил.

— Ну, а все-таки?

— Мерь, мерь, голубь, они на тебе, как на короле, — тараторит желтоносая бабка.

— Там у тебя гвозди, — говорит высокий, ставя ногу на пол. — Тринадцать дам, а больше нет. Где ты их взяла?

— Болтать-то, болтать-то, — злится бабка. — Сымай с ноги! Мне б на приемке и тридцать дали, да у меня поезд мгновенно уходит.

— Ну, пятнадцать, весь разговор.

— Сымай, сымай.

— Так почем сапожки-то резиновые?

— Да не продаются, я сказал.

— Ну, а все-таки? Семь рублей я дам.

— Давай восемнадцать, — просит желтоносая бабка.

Я подхожу к небольшой толпе возле музыкального отдела — все окружили веселого рыжего парня, парень пробует красивый бело-черный аккордеон. А здесь же, рядом, продают одежду. Кофточки, брюки, платки, платочки, варежки… стоп! — круг возле рыжего парня распадается — я вижу Бена.

В руках у него — моя труба!

Так это его голос я слышал: «Граждане-колхознички, купите дудку!»?

Мы стоим и молчим и смотрим в упор друг на друга. Мне кажется, я сейчас брошусь на него. У него на лице ехидная, но испуганная улыбка. Я почему-то вытягиваю руки вперед и медленно-медленно иду на него.

Он наклоняется к очкастому парню возле себя — только сейчас я замечаю его — и шепчет ему что-то на ухо. Потом все происходит так быстро, что я даже не успеваю опомниться: очкастый делает несколько шагов вперед и хватает меня за плечо, Бен резко поворачивается и быстро идет к выходу. «Отдай трубу!» — кричу я, но у меня как-то тихо это выходит. Бен скрывается. Очкастый тащит меня в другую сторону, я впиваюсь зубами ему в руку и изо всех сил бью правой в живот, он вскрикивает, сгибается на секунду, но не отпускает и тащит меня дальше. Народ оборачивается. Все смотрят на нас.

— Иди, иди, — громко говорит очкастый. — Трутся тут всякие.

Я сильно дергаю плечом, он отпускает меня, поворачивается и идет обратно.

А я иду дальше, прочь из магазина. Я молчу. Я не кричу и не плачу. Я мог бы сам не отпускать очкастого и позвать милиционера, но мне стыдно и противно делать это. Да и Бен уже скрылся и наверняка не вернется.

Надо поехать и отдать Валерке кольца. Медленно я иду к автобусу. «Эх, Ишка, Ишка», — думаю я.

Ишка и Бен

В троллейбусе полно народу, и мне так же нехорошо от толкотни, как утром, на рынке, в той толпе.

— Ты не сердишься, Лидия? — говорю я. — Тебе, может, заниматься надо, а я тебя потащил.

— Нет, нет, — говорит она.

— Ты не сердись. Я думаю, мы быстро. Я не стал бы тебя просить, только мне он может трубу не отдать.

— Отдаст, — говорит она. — А ты точно помнишь квартиру?

— Да. И улицу, и дом, и квартиру.

— Мы его заставим, не нервничай.

Я гляжу на нее, и мне кажется, будто она нервничает больше меня. Она очень похудела за те дни, когда я ее не видел.

— Как ты думаешь, он один? — спрашивает Лидия, и я догадываюсь, что она спрашивает, не будет ли там Ишки.

— Не знаю, — говорю я, — вряд ли он приедет. А вообще не знаю. Ты видела его с тех пор?

— Да. Один раз. Он заходил ко мне.

— Сам заходил?!

— Нет, не сам! — Лидия сердится. — Смешно. Да, сам. Я не стала с ним разговаривать.

Раньше, еще до случая в кафе, я, наверное, сказал бы ей: «Зачем же так, зачем так делать?» — но теперь, после того как она узнала про трубу, мне и самому этого не хочется.

— А ты уверен, что он был с твоей трубой?

— Да, конечно. Я просто узнал ее. Но если бы я ошибся, он не стал бы тогда убегать от меня.

— Да, да, верно, — Лидия морщится и недовольно машет рукой. Она какая-то рассеянная и худая совсем.

— Нам выходить, — говорю я.

— Нам, наверное, не надо звонить, — шепчу я Лидии, когда мы находим квартиру девять, — вдруг он сам откроет и еще не впустит.

В щелочку идет свет из-за двери. Я наконец решаюсь и стучу кулаком в дверь несколько раз. Открывает какая-то женщина.

— Разве звонок не работает?

— Простите, — говорю я. — Мы все равно не знаем, сколько раз звонить.