Сергей Вольф – Мой брат-боксер и ласточки (страница 29)

Я достаю из кармана ключ, открываю сарай и захожу внутрь.

— Входи, входи, Гога, — приглашаю я.

— Ну и шум здесь, — громко говорит Гога, — ну и темень!

— Входи, входи, — говорю я. — Не стесняйся. Дверь надо закрыть. Это тайна. Чувствуй себя как дома.

Гога закрывает дверь и садится на дрова. Я становлюсь на колени и засовываю руку под корзинку.

Трубы нет.

Вот тебе и раз — слезы…

Я бегу, бегу, бегу…

Я бегу сломя голову к Валерке и приговариваю про себя: «Валерка, эх, Валерка, как же так, Валерка, что же такое случилось?» Я бегу и плачу. Бегу прямо по лужам, дождь идет, вечер поздний, холодно отчего-то, а я — прямо по лужам и плачу. И чего плакать? Ведь он жив, жив! Но я не от радости плачу, от чего-то другого. У мамы лицо было такое бледное, я ее долго вечером ждал, она на работе задержалась, входит, лицо бледное…

— Алеша, — говорит. — Беги-ка к Валерке. Я его маму видела сейчас.

— С ним что?! — закричал я и вскочил.

— Тихо, тихо, — сказала мама. — Уже ничего. Жив. Только температура высокая. Он какого-то первоклассника спасал. Тот упал в Фонтанку, а Валерка за ним бросился. Он ему утонуть не дал, а сам выплыть никак не мог, их двоих спасли.

Я выскочил на лестницу и там заплакал. От всего. От всего вместе.

И у Валеркиной мамы лицо такое бледное и тихое.

— Как он? — спрашиваю я, а вода так и льет с меня на пол прихожей. — Лежит?

— Лежит, лежит, — тихо говорит Валеркина мама. — Ты зайди к нему, только совсем ненадолго. Жар у него. Какой ты мокрый. На-ка полотенце.

Я снимаю пальто и вытираю голову, лицо, глаза.

— А что врач говорит? — спрашиваю я.

— Говорит, надо надеяться, все будет хорошо. Все-таки он очень простыл. Может быть воспаление легких, а он у меня такой слабенький.

— Ничего, ничего, вы только не бойтесь и не плачьте.

Я вхожу в комнату. Совсем почти темно. Валеркина мама накрыла настольную лампу каким-то ковриком. Лампа стоит на стуле возле Валеркиной кровати. Блестят всякие бутылочки, трубочки, пакетики в целлофане, градусник.

— Это я, Валера… — произношу я как-то и тихо и одновременно громко. Глаза у него закрыты, а от лица, когда я немного наклоняюсь, так и пышет жаром.

— А-а, — Валерка слегка открывает глаза и смотрит на меня. — Ага.

— Ты лежи, ты лежи, — говорю я, сам не зная почему.

— У меня жар сильный, — тихо говорит Валерка, — и в ушах звенит.

— Ерунда, позвенит и перестанет.

— Звенит и звенит, и все какие-то круги, когда глаза закрываешь, а с открытыми лежать…

— Лежи и молчи, — перебиваю я его, — и не разговаривай. Поправляться надо.

— Хорошо, — соглашается Валерка, и мы молчим минут пять.

— Если бы не я… — снова вдруг начинает Валерка.

— Молчи и лежи и не хвастайся, — и так герой.

— Если бы не я…

— Я тебе что сказал?!

— Если бы не я… — Валерка будто не слышит меня. — Если бы не я его спасал, этого первоклассника, а кто другой, он бы меньше воды наглотался, я ведь только по-собачьи плаваю, плохо…

— Все равно, — говорю я, — это ты его спас. Только говорить много не надо. Вредно тебе.

И мы снова молчим.

— Ты в «Спорттовары» не собираешься? — снова начинает Валерка.

— Нет, вроде бы нет.

— А-а. А то вот будет мне полегче, я хотел новые кольца на спиннинг поставить. Там бывают хорошие кольца.

— Не знаю вообще, — говорю я. — Хотя поеду, поеду. Мне все равно нужно эту… ну, как ее, ну, леску толстую.

— Тебе зачем?

— Так, для одного дела.

— Мои кольца не настоящие, а я хочу настоящие.

— Хорошо, — говорю я. — Ты спи, Валерка, я пойду. Поправляйся скорей.

— Привет, — голос у Валерки слабый. — Ты, если поедешь, посмотри там значки у прохожих, мало ли кто с каким значком идет, могут попасться редкие.

— Хорошо, — говорю я. — Спи.

— Он поправится. Точно, — говорю я Валеркиной маме на кухне.

— Да, да, — говорит она тихо. — Конечно. Я ему сейчас малины дам, чтобы он согрелся как следует. Пальто твое высохло, Алеша.

— Спасибо, — говорю я и прощаюсь. — Дайте ему малины побольше, пусть поправляется.

«Поправится, поправится, — думаю я, спускаясь по лестнице, — ничего другого и быть не может». И тогда снова вспоминаю про трубу. Пять дней я все думал и все зря. Разве придумаешь. Лидия никому не сказала — я уверен. Мама… стыдно даже вообще рассуждать. Американку я, считай, выиграл, только еще не мешало бы позаниматься, а то все забудешь до этого школьного вечера. И потом — на какой трубе выступать? Если на раз у кого-нибудь одолжить, так ведь на незнакомой попробуй сыграй. Но самое главное — труба не моя. Я ее вернуть обязан. Нож у Валерки я отбирать не буду. Мусор выносить — я оставлю, мороженое — тоже, а нож пусть у него. Что-нибудь другое, третье придумаю. Только бы узнать, где труба. Если у мамы спросить, то ведь только про Ишку, он ее взял или не он. А даже если это и он взял, так она этого не знает, и не надо ей знать, зачем ей мучиться, я ей все равно не позволю у него спрашивать. Да, может, и не он это. Тогда кто?

Не знаю я. И чего я зря голову ломаю? Все равно у Ишки мне спрашивать нельзя. Этого еще не хватало.

Я иду от Валерки домой медленно, а дождь все льет и льет. Совсем я промок.

Я скоро приеду

«Здорово, Лешик! Мне здесь даже как-то трудно представить, что ты ходишь в кепке и без варежек. Ты писал мне, что на весеннем вечере старшеклассников будешь выступать и каким-то хитрым способом выиграешь американку у Валерика Бурцева. Очень возможно, что когда ты, отягощенный лаврами победы, вернешься домой, то увидишь меня. Очень возможно. Я не просил тебя точно написать, какие у тебя за последнее время отметки, но надеюсь, что все хорошо.

Твой рисунок с ракетой мне понравился. Очень. Но с лошадью, там, где около нее две «татры», — ничуть не хуже. А стихи этой малышки — просто прекрасные. «Который час? — спросил Василий». Очень здорово.

А ты еще не передумал приехать со мной летом в наш новый городок? Здесь так — как нигде. Впрочем, может, это потому, что я сам его строил. Ну, сам увидишь!

Я прощаюсь с тобой. Скоро увидимся.

Да! Наконец-то я получил письмо от Ишки. Он пишет, что недавно выиграл бой и вышел в финал. И еще он пишет, что ласточки прилетели. Я доволен его письмом.

Ну, до встречи.

«Который час? — спросил Василий».

Прекрасно!

Твой папа».

Значит, так. Значит, он написал папе, что вышел в финал. Значит, вот что он делает, Ишка. Врет. «Врет, врет, врет», — думаю я, держа в руке раскрытое папино письмо, но еще больше я думаю: «Ласточки, ласточки, ласточки прилетели». Он уверен, что прилетели, потому что уже весна, и я уверен, уверен, уверен. У него, у Ишки, было такое лицо, когда он смотрел на них. Если бы рядом не было тренера и я подошел к нему в тот момент, ничего бы подобного, как в телефонной будке, не было, он бы совсем по-другому стал со мной говорить, — я уверен. Я бы поставил обе руки вот так, ладошками вверх, и сказал бы:

— Сыграем в «попади по руке».

И он бы положил свои руки на мои и сказал: