Сергей Вольф – Мой брат-боксер и ласточки (страница 31)

— А вам кого?

— Нам Бена.

— Ах, Бена. Ну, проходите.

— Да мы не знаем куда.

— По коридору третья дверь направо, — говорит она и зажигает нам свет в длинном грязном коридоре.

Мы находим нужную дверь. «Вдруг его нет дома?» — думаю я, но Лидия уже стучится и открывает дверь, не дожидаясь ответа.

Ишка и Бен сидят на диване. Накурено. Тихо играет магнитофон. Я смотрю в упор на Бена — лицо у него испуганное. Он остается сидеть, а Ишка встает, засунув руки в карманы брюк, и хмуро разглядывает нас с Лидией.

— Зачем пожаловали? — глухо спрашивает он.

— Ты брал трубу? — говорю я.

— Да, брал.

— Зачем?

— Взял просто так, из сарая домой.

— А зачем ему отдал? — Я киваю на Бена.

— Он попросил на время для какого-то парня из оркестра.

— Это правда?

— Да.

Я почему-то вдруг не верю ему.

— Так вот, — говорю я, — я ездил сегодня на рынок и видел там Бена. С трубой. Он хотел ее продать.

Ишка резко оборачивается и закрывает от нас Бена.

— Это было? — слышу я глухой Ишкин голос.

— Да я… — начинает Бен. Я вижу, как мелькает Ишкина рука, и сухой звук пощечины.

Лидия подвигает к себе стул и садится. Я продолжаю стоять. Ишка опускается на диван.

— Теперь достань трубу, — говорит он.

Бен встает, долго возится где-то под столом и, наконец, подымается с моей трубой. Ишка передает трубу мне.

— Никогда так больше не делайте, Бен, — говорит Лидия. — Вас будут бить.

— Молчала бы! — говорит зло Бен. — Сама-то…

— Что «сама-то»?! — резко спрашивает Ишка.

— Да ну… корчит из себя, а сама ходит со всякими.

— Ты ее видел?

— Еще бы.

— Где?

— Где? Да в этом… в «Севере»…

— Давно?

— Неделю назад.

— Это правда? — Ишка оборачивается к Лидии.

— Нет, это ложь, — говорит Лидия.

Ишка встает, и я слышу вторую сухую и короткую пощечину.

— Уходите, — резко говорит Ишка. — Уходите отсюда! — Он не смотрит на нас.

Мы с Лидией выходим в коридор и закрываем за собой дверь. Возле кухни я прошу Лидию обождать меня и возвращаюсь.

Ишка не оборачивается, когда я вхожу, он только поворачивает голову в мою сторону. Он стоит широко раздвинув ноги, я вижу только его силуэт против света, и, не знаю почему, именно в этот момент мне вдруг кажется, что он тоже похудел.

— Что еще? — спрашивает он.

— Тогда, в кафе, — говорю я, — я был, чтобы выкупить твои часы. У меня тогда были деньги.

Я не слышу, что он мне отвечает и отвечает ли вообще. Я закрываю за собой дверь и иду к Лидии.

— Он убьет его, — говорю я ей уже на улице.

— Мне все равно, — чуть слышно произносит она, помолчав, — все равно…

Я сажаю ее в пустой троллейбус. Я не знаю, куда она едет, куда-то не домой. Она машет мне рукой из окна, троллейбус укатывает, а я еще долго стою, как дурак, с трубой под мышкой и думаю, думаю — неужели я больше никогда не увижу Лидию?

Чьи вы будете, корабли?

Ишка, мама, Гога, Лидия, Валерка, Семка, ребята и девочки из моего класса, с которыми я теперь почти не дружу, мои отметки — все, будто карусель, кружится, кружится вокруг меня, а я стою один посередине со своей трубой и никак не могу всех остановить.

Когда мне было восемь лет и у меня заболели уши, мама повела меня к врачу. Я отчего-то очень боялся и в больнице ничего не замечал вокруг себя. Там были другие мальчики и девочки, они шумели, прыгали, играли во что-то, но я будто и не видел их.

Я только о том и думал, что со мной станет делать врач.

Вот так и сейчас в школе: все учатся, стараются или не стараются — все переживают, все что-то делают, в кружки ходят, железный лом собирают, бумагу, проводят всякие соревнования, а я все сам по себе, все думаю, думаю и ничего не замечаю. Раньше не так было… Ставят мне тройки, четверки, пятерки, а мне все равно. У меня хорошие ребята и девочки в классе, а будто и нет их. Мне даже обидно, но я ничего не могу с собой поделать.

Фабрика шумит за стеной, в сарае полумрак. Вот вернулась ко мне моя труба, а лучше не стало. Ну «Поезжайте на трамвае «А», ну и что? Ну выиграю я у Валерки американку, докажу ему, что у меня есть воля, а какой толк? Это каждый может. А вот попробуй сделай так, чтобы Ишка не пил, чтобы у них с Лидией и с Семкой все было хорошо, чтобы Ишка учился как надо, чтобы мама не расстраивалась. Ничего у меня не выходит. Я сую трубу под корзинку, запираю сарай и иду домой.

Ишка дома, и мама дома.

Я останавливаюсь в дверях и смотрю, как Ишка стоит возле окна, ко мне спиной, держась рукой за раму, и не оборачивается, хотя слышит, что кто-то вошел, а мама тоже не глядит на меня и, молча сидя на табуретке, смотрит себе на руки.

Что случилось?! Что?!

Но они молчат оба, и я, ни слова не говоря, прохожу в Ишкину комнату и достаю учебники. Учебники лежат стопкой передо мной, а я сижу и жду чего-то. Может, они позовут меня? Но они молчат. А я вдруг, совсем непонятно почему, вдруг чувствую, что знаю, знаю, что произошло!

— Ну, что же, — слышу я наконец голос мамы. Голос спокойный и тихий. — Нужно теперь думать, как быть дальше.

— Да, да, — говорит Ишка. — Да, да, конечно.

Он добавляет еще что-то и куда-то уходит.

— Мама! — кричу я, выбегая в столовую. — Это правда, что Ишку выгнали из института?!

— Да, правда, Алеша, — тихо говорит она.

Ишка! Корабли, корабли, красивые океанские корабли, подводные лодки, парусники, белые катера — все они будут плавать по морям, все будут любоваться и восхищаться ими, и никогда, никогда я не смогу сказать с гордостью: «Это сделал мой брат!» Никогда.

— Мама, как же так?!

— Так вышло, милый, так бывает.

— Мам, ты только не расстраивайся, ладно, мам?