Сергей Вольф – Мой брат-боксер и ласточки (страница 22)

— Я знаю. Нет, еще раза три.

— Ну и как?

— Не знаю. Я ведь ничего прямо ему сказать не могу, а то он спросит, откуда мне известно.

— Понимаю. Ты с ним на «ты»?

— Да.

— А он с тобой?

— Тоже. Не знаю, как с ним быть. Я хотела узнать, что ты думаешь?

— Ты поэтому зашла?

— Нет, не только поэтому.

Я больше не задаю вопроса, просто я ей верю.

— Я у него спрашиваю про институт, а он молчит. Я спрашиваю у него, откуда у него деньги, — он отшучивается. Про то, что он пьет, я не говорила, при мне ведь этого не было.

— Разве у него есть деньги?

— Мне кажется, есть. Последний раз я отказалась с ним в кафе идти, если он не скажет, откуда столько денег. Он рассмеялся и сказал, что выиграл в карты. Но в кафе я все равно не пошла. Мы с ним поссорились.

— В какое кафе он тебя звал?

— В кафе «Романтики».

— На днях он участвует в матче, — говорю я.

— Я не пойду, — говорит Лидия.

— Почему? «Бокс — это драка». Поэтому?

— Нет. Мне не очень хочется его видеть, — вернее, трудно…

— Лидия, — говорю я. — Так нельзя… Он…

— Я знаю, — говорит она. — Но я не могу. Да ты и сам не знаешь, как быть.

— Не знаю, — признаюсь я.

Мы молчим некоторое время.

— Ну, я пойду, — говорит потом она.

— Иди, Лидия, — говорю я. — А я еще немного поиграю.

Я открываю дверь, выпускаю ее и снова запираюсь. Она уходит бесшумно. Ничего ведь не слышно. Я дую несколько раз в трубу, потом прячу ее под корзину и сажусь на дрова.

Значит, у Ишки есть деньги. А часы все еще чужие. Неужели так пьет?

А я, я-то? Сам-то что? Ничего ведь не могу поделать!

Зря, все зря…

Я стою перед закрытыми дверями кафе «Романтики». Поздно уже. Уже давно пора быть дома, но раньше никак не получалось. Еще минут двадцать назад я разговаривал с Лидией, а теперь вот стою перед дверью, и меня не пускают. Что, у швейцаров сердца, что ли, нет? Как-то не верится.

Когда я первый раз зашел к Лидии, ее не было дома. Я нажал звонок два раза — один длинный, один короткий — и спрятался. Кто-то открыл дверь, не знаю кто: может, Георгий Анисимович, а может, и Гога. Только не Лидия. Она бы спросила: «Кто здесь?» Она так и сделала, когда я через час снова позвонил.

— Это я, Лидия, — зашептал я сверху. — Подымись сюда.

Она поднялась на площадку, где я стоял.

— Лидия, — сказал я, — помнишь, ты обещала мне десять рублей взаймы?

— Помню, — сказала она. — Погоди.

Она ушла и через минуту вернулась ко мне с деньгами.

— Когда тебе их отдать? — спросил я.

— Когда сможешь. Иди, только…

Только я тебе скажу, зачем я их взял, когда ниже спущусь, а то ты у меня еще их отберешь.

— Ну хорошо, — согласилась она.

Я спустился этажом ниже и тогда сказал:

— Я еду в кафе «Романтики».

— Зачем? — почти крикнула она.

Я мог бы сказать ей и остальное, но она уже бежала вниз. Я тоже побежал.

— Алеша! — крикнула она.

Но я уже был внизу.

Я проскочил двор, выбежал на улицу и быстро дошел до угла. Свернув, я пошел медленней, сел потом в автобус и доехал до Невского. Где «Романтики», я знал. Еще когда мы с Валеркой выслеживали американца, я увидал вывеску этого кафе. Я думаю, я приехал куда надо.

Но меня не пускают. И никого вообще не пускают. Я стою первым у двери. Сзади меня еще человек шесть молодых людей и две девушки. Все меня подбадривают, смеются, но я стараюсь не обращать на это внимания. Перед самым моим носом стекло. И вывеска «Свободных мест нет». Мне не надо ни одного свободного места. Почему он меня не пускает? Швейцар. Что у него вместо сердца — ледышка, что ли? Он сидит, такой усатый, усы рыжие, далеко от двери, там, где уже раздеваются. По ковру возле раздевалки ходят красиво одетые мужчины и женщины. Иногда швейцар подходит сюда, чтобы кого-нибудь выпустить. Вторая дверь — крутящаяся. Она крутится, люди проходят через нее, швейцар открывает главную дверь — люди выходят, другие, с улицы, входят, но меня он не пускает.

— Послушайте, — каждый раз уговариваю я его. — Мне же быстро. Мне официантку тетю Марусю надо.

— Мальчик, не мешай, иди. Нет у нас такой официантки. — И отодвигает меня от двери.

— Есть, — говорю я.

Но дверь уже закрыта.

Вот сейчас он выпускает какого-то пожилого мужчину, толстого, в толстом пальто, в шапке из барана.

— Ну чего тебе опять?

Я надоел швейцару, я это по глазам его вижу.

— Мне на одну минуточку. Ну…

Толстый мужчина застегивает пальто на ходу и что-то сует швейцару в руку.

— Дай ты ему на чай, — говорит он мне. — Он тебя и впустит.

— Ну, иди, проходи скорей, — быстро говорит мне швейцар. — Нет у нас такой официантки, сам увидишь.

Он легонько подталкивает меня, я прохожу крутящуюся дверь, потом подымаюсь на несколько ступенек вверх и иду по коврику мимо раздевалки. Гардеробщик меня не видит, читает газету. «Какие зеркала», — думаю я. Я иду прямо, потом направо куда-то и останавливаюсь. Мне как-то неловко здесь, страшно, я делаю несколько шагов назад и сажусь на диван. Играет музыка, посуда звякает, все шумят, как на вокзале. Слева от меня — высокие проходы. Первый проход весь закрыт тряпкой, и, где я сижу, — темно. А чуть подальше прямо — светло. Там большой ковер на полу, стол, диван, кресло, еще маленький столик с телефоном. На диване сидит совершенно лысый человек с девушкой и курит. А второй, кудрявый, разговаривает по телефону. Рядом с ними еще двое: один — с бородой, длинный, второй — скуластый, невысокий. И еще девушка. Носатая. Злая.

Проходы ничем не занавешены, и, если в них войти, там, наверное, и будет кафе. Я слышу, как смолкает музыка, бьют в ладоши, кто-то громко смеется, потом звон разбитой тарелки; вся компания: злая девушка, вторая девушка, лысый, кудрявый, бородатый и скуластый — уходят, снова я слышу музыку. О! Кто это так здорово играет на трубе? Хотел бы я так уметь! Я закрываю глаза и слушаю трубу, а когда открываю — мимо проходит официантка.

— Послушайте, — говорю я и встаю.

Она останавливается.

— Можно у вас спросить… я на минуточку.

Она подходит к дивану, садится и закрывает глаза. Наверное, как и я, слушает музыку. Хорошая, значит, труба. Я жду, когда она наслушается и откроет глаза.