Сергей Вольф – Мой брат-боксер и ласточки (страница 21)

— Надолго?

— Погулять…

— А уроки?

— Сделал уже.

Я одеваюсь и выхожу во двор. Темно. Холодно. Опять стало холодно. Была уже весна, настоящая, а теперь опять холодина. Я иду в последний, третий двор. Темно и никого нет. Ну и очень хорошо. Никого и не надо.

Я нащупываю в кармане ключ, достаю его и отпираю сарай. В сарае еще темнее, но я уже привык. Закрываю дверь. Вот и труба под корзиной. Я нажимаю холодные клапаны. Вот так — «до». Так — «фа». Я подношу трубу к губам, беру несколько нот и откладываю ее в сторону. Я сижу и слушаю, как шумит фабрика за стеной, и не играю. Просто я думаю. Как мне быть?

Вечера в сарае

Темно в сарае. Совсем ничего не видно. Так каждый вечер. Фабрика шумит и шумит. А я все сижу и думаю. На трубе играю совсем мало. И не тянет как-то, да и мелодия уже получается, только отшлифовать осталось. Это я обязательно сделаю. Чтобы на весеннем вечере в школе у всех дух захватило.

Вот уже дней пять прошло, как Семка у нас в гостях был. Не знаю почему, только после того раза, когда Ишка так с ним разговаривал, мне к нему идти совестно. А с кем еще посоветуешься? С мамой? Нельзя. Лидия не заходит. А ведь обещала. Насчет Гоги я не знаю. Как еще она к этому отнесется? Да и поправилась ли она? Валерка не поймет. И вообще — кто он такой, Валерка, чтобы и ему все рассказывал?

Я уже привык сидеть здесь на дровах. Когда приходишь, труба холодная, только понемногу потом уже согревается в руках.

А фабрика шумит. Все время работает. Великое это дело, когда у людей чистое белье. А мой Ишка к этому делу теперь никакого отношения не имеет.

Никто его не будет разыскивать, Ишку. Никому он теперь там не нужен. Все другие делают. Что я так думаю, еще ничего не значит, совсем нет, я даже очень доволен, что Ишка в институт поступил… Только…

Я прислушиваюсь. Кто-то трогает замок с той стороны — я всегда оставляю замок, чтобы не было видно, что кто-то в сарае. Я слышу, как замок дергают с той стороны. Кто? Человек, наверное, понял, что сарай не закрыт. Дергает дверь. Я замираю, хотя дверь у меня на задвижке.

— Алеша, ты здесь?

Я вздрагиваю.

— Открой.

Это она. Я встаю, отодвигаю задвижку и открываю дверь: После темноты двор кажется светлым, и я хорошо вижу ее перед дверью. Она, наверное, не видит меня. Я протягиваю ей руку.

— Лидия, — говорю я. — Входи, Лидия. Держись за руку, здесь темно, Лидия. Я очень рад, что ты пришла. Вот сюда, Лидия, сюда, так, та-ак. Теперь садись. Села?

— Да.

— А дверь я закрою.

— Закрой. У тебя здесь хорошо, — говорит она.

— Как же ты видишь, что хорошо? Темно ведь.

— А я вижу, — она тихо смеется.

— Ну, я очень рад, что тебе здесь нравится.

— А я рада, что ты рад. Сыграй мне что-нибудь.

— Я всего только одну умею, да и то неважно.

— Вот и сыграй ее.

Я подношу трубу к губам и тихонько дую. Звук получается глухой, хрипловатый и тихий. Я очень волнуюсь. Ведь я первый раз в жизни играю на трубе не самому себе.

— Сыграй еще раз, — просит Лидия, когда я кончаю.

— Что, первый раз плохо получилось?

— Нет, нет, очень хорошо, я поэтому и прошу.

Я играю второй раз. Мне кажется, что получается лучше, чем в первый.

Потом мы сидим молча. Тишина, тихо-тихо, к шуму ведь привыкаешь.

— Товарищ Галкин, зайдите к главному инженеру!! — громко так.

— Что это?! — Лидия вздрагивает и берет меня за руку.

— Не бойся, не бойся. Это такое радио на территории фабрики. Здесь же фабрика — помнишь, я тебе говорил?

— Да, помню.

— А Галкин — это Семка. Помнишь, мы с ним вместе к Гоге в больницу ходили?

— Помню.

— А как Гога?

— Уже дома, но еще будет лежать несколько дней.

— Лидия, я к тебе скоро зайду, ладно? Я вечером зайду и дам два звонка — один длинный, один короткий. Ты, когда выйдешь, на всякий случай спроси: «Кто здесь?» — потому что я на всякий случай спрячусь: вдруг папа выйдет открывать.

— Хорошо. Папа тобой недоволен.

— Почему?

— Ты у него четверку получил.

— Ну и что же? Четверка ведь хорошая отметка. Я доволен. Вот по другим предметам я за последнюю неделю несколько троек схватил.

— Папа хочет, чтобы ты учился на отлично.

— Я сейчас не могу. Только ты не думай, что из-за трубы.

— Я и не думаю. Но ты учись получше, ладно?

— Ладно, — говорю я.

— Я очень напугалась, — говорит Лидия, — когда сказали «Галкин».

— Это Семка, — говорю я. — Он тебе нравится?

— Да.

— И мне. С Ишкой они друзья были.

Лидия молчит. Мне нравится, что она не спрашивает, почему «были», что она напугалась, когда сказали «товарищ Галкин», а сказать об этом не боится.

— Семка — поэт, — говорю я.

— А где он живет?

— Чайковского, пять. Там, наверное, и пишет. Потихонечку от всех.

— Поэты пишут везде, — говорит Лидия, — дома, в кино, в трамвае, на работе, даже…

— Даже где? — спрашиваю я.

— Даже когда они целуются с любимой девушкой, — говорит Лидия, и мне становится за себя стыдно.

Я молчу.

— Ты Ишку видела? — спрашиваю я наконец.

— Видела.

— Только я не про тот раз говорю, когда после больницы.