Сергей Вольф – Мой брат-боксер и ласточки (страница 20)

— Суп готов! — говорю я. — Доложил Алексей Пряжников.

Мама смеется.

— Слушай, Алексей Пряжников, — говорит она вдруг строго. — Я твою учительницу русского языка сейчас видела.

Мне становится не по себе. Что там еще?

— Она тобой недовольна. Жаловалась.

— Почему это? У меня четверка. Четверка, по-моему, классная отметка. У некоторых тройки, двойки там… Даже единицы попадаются, если уж ты так хочешь знать. Я хвастаться не буду, но четверка — это даже блеск, скажу я тебе…

— Не в этом дело. Говорит, что плохо сидишь на уроках. На днях Валерику Бурцеву глаз подбил прямо на уроке. Это правда?

— Правда, — говорю я. — Что же, она врать будет?

— Нехорошо, — говорит мама. — Уроки не для этого существуют. Какой боксер отыскался.

— А чего он булавкой от значка колется?

— Все равно нехорошо.

— Что же мне — жаловаться на него?

— Нет, зачем же? Дал бы ему на переменке…

— Ишь ты какая хитренькая. До переменки все пройдет, да и дал-то ему неожиданно. Он уколол — я дал.

— Я шучу, — смеется мама. — Неси суп в комнату.

Я тащу кастрюлю на стол. Мама раздевается, ставит тарелки, солонку.

— Хлеб сейчас Ишка принесет, — говорю я.

— Что с ним такое?

— Как «что такое»?!

— Алеша, — вдруг очень серьезно говорит мама, садится на стул и смотрит на меня, пристально так. — Тебе не кажется, что с Ишкой что-то не в порядке? А?

Я замираю. Я чувствую, что сейчас, вот сейчас, что-то случится, я молчу, я двигаю тарелки по столу — сейчас, сейчас я скажу ей все, все, ведь нельзя же так, пусть она знает, пусть скажет об этом Ишке, пусть…

— Нет, мам, — говорю я. — Что ты? По-моему, все в порядке.

Я гляжу на нее, но она смотрит в сторону.

— А по-моему, не все, — говорит она грустно. — Он стал какой-то раздражительный. Давно ведь уже. Про бокс ничего не рассказывает. Про институт тоже. А еще, — она зачем-то склоняется ко мне, — по-моему, он стал пить.

— Пить? Что пить?!

— Водку, вино — я не знаю, — говорит мама.

— Кто? Ишка?! — хохочу я. — Пить?! Да он же спортсмен. Пить! Смешно!

— Вот ты смеешься, а я заметила, что от него вином пахнет.

— Вином? Ерунда! — говорю я. — Ведь он же взрослый человек. Ничего странного.

— Взрослый-то взрослый, но я ведь не один раз замечала, много раз.

— Ерунда, — говорю я.

— И молчит он все время.

— Мам…

— Что?

— Знаешь что, мам? — я подхожу к ней ближе и почти шепчу: — Мам, может, он влюбился? А?

— Как влюбился?! В кого?!

— Откуда мне знать. Влюбился — и все.

— Ну уж, ты скажешь.

Она улыбается.

— Здорово, да, мам? Женится. Будут у него дети. Я дядей стану. А ты бабушкой. Дядя! Классно! Валерка Бурцев там, или Саня Фукс, или Венька Рогалев — те так и останутся, как были, а я — дядя. «Леша Пряжников, почему ты допустил в домашней работе по русскому языку одну ошибку?» — «А я, видите ли, гулял со своей племянницей, не до этого было». Завидовать будут.

— Ну, ладно, ладно, балаболка, — говорит она, — хватит. Вон он идет, кажется.

Я слышу голоса в кухне, потом дверь открывается, и входят Ишка и Семка.

— Сема, здравствуй! Наконец-то зашел, — говорит мама. — Садись обедать.

— Ой, нет, Анна Алексеевна, — говорит Семка, — я на минуточку. Спасибо.

— Садись, садись.

Мама ставит еще одну тарелку, наливает всем суп, режет хлеб.

— Совсем ты куда-то пропал, — говорит она Семке. — И на работе тебя не видать.

— У нас участки разные, — смеется Семка. — У вас — белый, у меня — черный. К вам и зайти-то боязно, чего-нибудь еще испачкаешь.

Мама тоже смеется.

— Жалуешься, — говорит Ишка. Молчал, молчал и вдруг заговорил. — Грязная работа? А ты поработай, сколько она работала, будет и у тебя чистая.

— Ишка, — говорит мама.

— Что «Ишка»?! Вечно он намекает.

Я думал, Семка встанет и уйдет, как в прошлый раз он сделал, когда они с Ишкой разругались. Они тогда тоже про что-то похожее говорили. Но Семка сказал спокойно:

— Я не намекаю. И своей работой я вполне доволен; кстати, она не грязная, как ты почему-то решил. Но если уж говорить о какой-то чистой работе, то вовсе не надо сто лет трудиться, чтобы ее получить. Ты всего два года проработал, и пожалуйста…

— Мальчики, ну зачем вы? — просит мама.

— Нашел, чем упрекать, — зло говорит Ишка, — институтом. Да ты…

— Послушай, Игорь… — Я первый раз слышу, чтобы Семка называл Ишку Игорем. — Что ты в прятки играешь? Ведь тебе же ясно, что я тебя не институтом попрекаю, а тем, что ты считаешь, будто сменил плохую жизнь на хорошую.

— А чего в ней хорошего?

— Не знаю. Не мое дело. Только ты зря думаешь, что два года у тебя была грязная работа. Всё. Больше я об этом говорить не хочу.

— Не надо было начинать.

Семка молчит. А ведь это не он начинал. Это Ишка. Мы все молчим, пока едим второе. Я ни на кого не смотрю. Как раньше-то было хорошо. Не раз мы все вместе вот так сидели, и все было по-другому. Наверное, никогда уже так не будет. Никогда.

Семка уходит. Мама идет провожать его. Я тихонечко гляжу на Ишку. Он уставился себе в тарелку и тянется левой рукой за хлебом. Часы на руке — не его. Похожие, но другие, я знаю. Взял у кого-нибудь, чтобы мама не заметила. Она у нас близорукая, не рассмотрит. А что я рассмотрю — Ишке плевать.

Мама возвращается.

— Хочешь еще котлетку? — спрашивает она у меня.

— Нет. Я уже все. Я ухожу.