Сергей Вольф – Мой брат-боксер и ласточки (страница 19)

— Нет, нет, что ты! — говорю я.

— Смотри, — говорит Гога. — А то в поддых — и все.

— Нет, не буду, — говорю я. — Честно. А ты почему тогда не стала со мной разговаривать, ну, тогда, осенью, когда в ракете летела, а я с тобой по телефону говорил?

— Я не помню, — говорит Гога. — Какое это имеет значение? Не стала — и все.

— Ага, — говорю я. — Бывает. А ты знаешь, я недавно видел эту вашу ракету. Один заходил, поздно вечером. Луна еще была. Ракета ничего себе, стоит, только стола «Научный центр» нет и провод управления валяется прямо на земле.

— Да, — говорит Гога. — Зимой мы не совершаем полетов. Только летом, весной и осенью. А зимой соревнуемся за право.

— Я так и подумал, что зимой вы соревнуетесь за право. Но, знаешь что, дверца у ракеты была почему-то открыта, я внутрь залез…

— Наляпал там, наверное, грязи, — говорит Гога. — Зачем ты полез?

— Нет, нет, Гога, — говорю я. — Ноги я вытер. Честно. Не наляпал. Я только немного в космонавтском кресле посидел и ушел.

— Безобразие, — говорит Гога. Но это уже не про меня. — Бесхозяйственные какие. Неужели не могли на зиму ракету запереть!

— То-то и оно, — говорю я. — Замок-то там есть. Когда я вышел, я дверцу прихлопнул, и она закрылась: замок щелкнул. Я подергал — не открывается. Это не твои ребята осенью не закрыли. Здесь дело в чем-то другом.

— Безобразие, — говорит Гога. — Я возмущена. — Она что-то еще говорит, но я почему-то не слушаю ее, я смотрю, как прыгает бант на ее голове, а нос у нее смешной такой, кругленький, как орешек, все совсем такое же, как тогда, на кухне у них дома, когда я сказал: «Позволь, я тебя поцелую». Я смотрю на нее, ничего не слушаю и только потом, будто издалека, слышу, как она говорит:

— Ну, ты иди. До свиданья. Мне почитать хочется. И вообще.

— До свиданья, Гога, — говорю я и иду обратно по коридору. Вот это халатик, а? Так и путается в ногах. Какой-то дервиш. Гога, наверное, смотрит и смеется. Оборачиваюсь — ее уже нет.

Мы одеваемся и выходим на улицу. Ишка нас еще не заметил, и я вижу, как он прикуривает одну сигарету от другой.

— Здорово, Ишка, — громко говорит Семка.

Ишка оборачивается и смотрит на нас.

— Здравствуй, Сема, — наконец произносит он. — Вон вас здесь сколько.

Мы молчим.

— Ты куда? — спрашивает у меня Ишка.

— Домой. Маму надо поздравить.

— Ты ее еще не поздравлял?

— Нет.

— Поезжай. Я приеду попозже.

— Поехали вместе, Леха, — говорит мне Семка, — нам по пути.

Мы прощаемся и уходим.

— До свиданья, ребята! — кричит нам вслед Лидия.

Мы оборачиваемся. Лидия смотрит на меня, а Ишка — куда-то в сторону.

Мы с Семкой машем им рукой и идем дальше. Мы молчим.

— Ты сам доберешься до дому? — спрашивает потом Семка.

— Глупый вопрос, — говорю я. — Конечно.

— Деньги есть?

— Да.

Он пожимает мне руку и уходит куда-то…

Где я нахожусь? Непонятно.

Я лег спать в этот день поздно, Ишка так и не пришел.

Как мне быть?

Пусто в квартире. Никого нет. Все разъехались. Трофимов, геолог, уехал в экспедицию, куда-то в Казахстан, что ли, месяцев на шесть. Он каждый год так надолго уезжает. Такая работа. Это называется «ездить в поле». «Скоро поеду в поле», — всегда говорил Трофимов. Я, когда маленький был, про себя добавлял: «Соберу ромашек, погуляю и вернусь». Но Трофимов уезжал и не возвращался полгода. Понемногу я понял, что значит «уехать в поле». И, между прочим, ничего странного в этом выражении нет.

Бабушка Савская тоже уехала. На Кубань, к своему сыну. У нее сын в армии служил. Отслужил, вернулся в Ленинград, поработал на заводе — не понравилось, он и уехал на Кубань и ее к себе пожить пригласил. Я его плохо помню: он, когда ему лет шестнадцать было, женился — так все во дворе говорили — и с нами не жил.

Уехали Трофимов и Савская — и все. Никого больше нет в квартире. Квартира у нас маленькая.

Я хожу на кухню и от нечего делать жгу спички. Уроки готовы. Суп для мамы ставить рано. Пойти и поиграть на трубе пока нельзя — нужно маму дождаться. Хожу и жгу спички. На коробке написано: «Не разрешайте детям играть с огнем». Был бы я ребенком, я бы тут же сообразил, что раз «не разрешайте», — значит, родители и не разрешат, надо бы этот коробочек припрятать. Только все это ко мне отношения не имеет: я до спичек не жадный, могу их и не трогать.

Другое дело, если человек собирает этикетки от спичек, вот как Валерка значки собирает. Раздражает меня чего-то Валерка. Вечно носится по школе, орет, учится шаляй-валяй. Ну, я понимаю, человек решил: учиться не буду. Так он и не учится, и на двойки внимания не обращает, и не ноет. А Валерка палец о палеи не ударит, а сам потом начинает ныть: «Дай списать, дай списать» — и все вздрагивает: ах, сейчас его вызовут!

Не дам ему больше списывать.

Я и раньше не давал — не люблю я этого, а теперь и совсем не дам. Противно. И вообще, самое главное для него на свете — значки! Больше его ничего и не интересует. Значки, значки, значки. Красные, белые, серые. Английские, индийские, французские. С винтиком или с булавочкой. Спортивные или неспортивные. Большие — маленькие. Новые — старые. Редкие — обычные. Круглые — длинные — квадратные. Выпуклые — плоские. Всё. Больше у него интересов нет.

Ладно, пора ставить суп. Я зажигаю горелку на плите, ставлю кастрюлю. Суп помаленьку нагревается, к приходу мамы он будет совсем горячий. Минут через десять я слышу, как ключом открывают входную дверь. Вот и мама идет.

Входит Ишка.

— Как обед? — спрашивает он.

— Скоро будет готов.

Он садится на корточки, открывает дверцы кухонного стола, достает кусок булки и жует.

— Черт знает что, — говорит он, — в доме нет хлеба. Сбегай в булочную.

Я молчу.

— Слышишь?!

— Надо — сходи, — говорю я.

Конечно, я не прав, это я должен был сходить в булочную, позабыл просто. Но почему он так со мной разговаривает?

Ишка чертыхается и идет в комнату.

— Деньги на столе! — кричу я.

Суп закипает.

Через минуту Ишка возвращается.

— Вот билеты на матч, Леха, — говорит он и кладет на уголок плиты пачку билетов. — Раздай ребятам, если хочешь. Я буду выступать. Придешь?

— Нет, — говорю я.

— Ну, дело твое.

И он уходит. В булочную, наверное.

Если бы я раньше отказался пойти на его бой, он — ого бы как! — удивился. А сейчас не удивляется. Нет, не выдумал я, что Ишка другим стал. Совсем он стал другим. Совсем.

Снова я слышу, как ключ поворачивается в двери. Это уж мама, конечно.

Мама входит в кухню раскрасневшаяся, веселая, и мне становится страшно, что вот она ходит так, чему-то радуется и ничегошеньки не знает про Ишку.