Сергей Вольф – Мой брат-боксер и ласточки (страница 18)
— Не заболею, — Семка смеется. — Дай поступить.
— Сем, — говорю я. — Только честно. Тебе нравится Лидия?
— Да, — говорит он. — Нравится.
— А почему? Ты можешь сказать — почему?
— Как бы тебе сказать… Она… она какая-то плавная. Понимаешь? Нет?
— Нет, не совсем. Разве это обязательно, чтобы плавная?
— Нет, что ты. Просто мне она нравится за это. Она плавно ходит, она плавно говорит, она даже смотрит как-то плавно…
— Она в медицинском учится, — зачем-то говорю я.
— Вот-вот, — говорит Семка. — Именно. Что-то в этом роде. Возьмет больного за руку, и тот улыбнется. Что-то похожее. Плавно. Понимаешь?
— Не-а, Сем, не до конца. А Ишка тебе за что нравится?
— Он резкий. Острый. За это.
— Но это же совсем наоборот!
— Вот именно, — говорит Семка. — И все-таки за это. Странно, правда?
— Да, — говорю я. — Очень. А за что он тебе не нравится? Ты можешь сказать?
Семка молчит и щиплет какой-то цветочек из моей охапки.
— Не могу, — говорит он наконец.
— Ты не хочешь, да? — спрашиваю я.
— Нет, не поэтому. Просто я еще не разобрался толком.
Я не верю, что он поэтому не хочет говорить, хотя, может, он и не разобрался.
— Плавная, резкий — странно, — говорю я. — Я, Сем, чуть-чуть понимаю, ну, чуток, а вообще нет. Это, наверное, оттого, что ты поэт. Да?
— Не знаю. Ужасные стихи: «Вот вам цветы, прекрасная синьора…» Ужасные. Как, по-твоему?
— Да. Неважные, — говорю я. — Ты не сердись. — Я решил, что лучше правду сказать, ведь сказал же он мне, что кое в чем ему Ишка не нравится, не стал врать.
— Спасибо, — говорит Семка. — Я очень рад, что ты сказал правду. А вообще ты любишь стихи?
Я почему-то ужасно смутился, когда он это спросил.
— Не знаю, — говорю я. — Кажется. Я, наверное, не разбираюсь. Пушкина я люблю. Или еще: «Ах, надоел ты нам, Василий. Сейчас уж полседьмого».
— Это что такое? — спрашивает Семка.
— Так, — говорю я. — Ерунда. Одна первоклассница сочинила. Просто запомнилось.
— Непонятные стихи, — говорит Семка, — вернее, строчки.
— Сем, — вдруг говорю я. — Сем! Слушай, что с Ишкой такое? Почему он такой…
Возвращается Лидия.
— Иди, — говорит она, — Гога тебя ждет.
— Гога меня ждет?!
— Да, да, — говорит Лидия и как-то хитро тычет меня в живот пальцем и улыбается.
— Да она меня и не помнит!
— Помнит, помнит.
— Ну, я иду, я иду…
— Погоди, а халат?
Ах да, халат ведь еще!
Лидия кладет всю охапку цветов на окно и надевает на меня халат.
— Смотрите-ка, кто нас ждет, — говорит она.
Я гляжу в окно. Перед входом в больницу стоит Ишка с цветами в руках. Но мне сейчас не до этого. Халат на мне длинный, почти до полу, путается у меня в ногах. И еще мои цветы разваливаются. Я беру их, как дрова, в охапку, и поднимаюсь по лестнице.
— Палата пятнадцать. Она тебя там на диванчике ждет! — кричит мне вдогонку Лидия.
Я вхожу в коридор.
— Где палата пятнадцать?
Тетенька за столиком с градусниками показывает мне налево.
Я иду по коридору. Коридор ужасно длинный. Вон мне навстречу такой же, как я, идет. Белый халат до полу и охапка цветов. «Может, кто-нибудь к Гоге из ее класса?» — думаю я и вдруг соображаю, что это же зеркало, вот балда-то! Это же я сам иду. А где же палата пятнадцать? Налево смотрю, направо смотрю. Вот она. Опускаю глаза — Гога сидит на диванчике и смеется. Нет, я настоящая балда, ведь диванчик-то в коридоре, а я думал, — в палате. Чего она смеется?
— Здравствуй, Гога, — говорю я. — Как ты…
— Садись, — Гога хлопает по диванчику рядом с собой. — Садись, чего ты стоишь?
Я сажусь. Халат на мне прямо как мантия. А Гога в пижаме. Ничего, скоро поправится.
— Это мне цветы? — спрашивает Гога.
— Ох! Да, да, ну конечно! — я вскакиваю. Совсем я сегодня балда. — Поздравляю тебя, поправляйся и не болей.
— Я уже почти, — говорит Гога, берет у меня цветы и раскладывает их у себя на коленях.
— Какой ты смешной в своем халате, — говорит она. — Как дервиш.
— Как кто?
— Как дервиш.
— А ты в своей пижаме…
— Как кто?
— Как черепаха, — говорю я.
— Ну уж и сказал.
— Как сказал, так и сказал. Нечего.
— Приходи ко мне в гости, когда я поправлюсь, — говорит Гога.
— А ты хочешь?
— Глупый ты, — говорит она. — Слушать надо.
— Хорошо, приду, — говорю я.
— Только ты не будешь просить меня поцеловаться?