Сергей Вольф – Мой брат-боксер и ласточки (страница 16)
— Я все люблю, — сказала Лена. — Просто все. Все вокруг.
— А я жуткая трусиха, поверишь ли? — сказала Катюша. — Жу-уткая. Пойдем, а? Сейчас луна за тучу улезет.
Лена ей что-то ответила, но я ничего не расслышал: они уже уходили.
Я подождал еще немного, чтобы их не напугать, и вылез из ракеты.
Дверцу я плотно прижал руками — что-то щелкнуло, я потянул дверцу на себя, но она не открылась.
Отчего же она раньше была открыта, я так и не понял.
Дома, в кухне, на нашем столе, лежало мне письмо от папы. Ишки дома не было, мама работала в вечернюю смену: кто вынул из ящика и принес мне письмо — я не знал. Я вспомнил сегодняшнюю девушку-почтальона и то, как она сказала: «Ах ты, какой придира!» — ужасно все-таки симпатичная девушка, я даже улыбнулся и распечатал папино письмо.
«Леха, здравствуй, — писал папа. — Я отвечаю тебе, как всегда, сразу же, и поэтому мое письмо будет коротким: и я и все мы здесь думаем о том, только о том, что произошло у нас в городке.
Погиб Миша Фасахов.
Мне трудно назвать его предателем, но я уже не могу называть его нашим товарищем: он ушел от нас, бросил нас и работу. Если бы, Леха, пока он был с нами, он был плохим товарищем, все было бы проще, а он был хорошим товарищем, и мы так и не знаем, Леха, почему он ушел от нас. Мы замечали иногда, что он грустный какой-то и что работа ему не под силу, но ведь грустить можно и по дому, а в работу просто еще не втянуться, ты понимаешь меня, Леха?
По вечерам он бывал веселее и чудесно пел под гитару. Он был высокий, худой и красивый.
Он ушел неожиданно, ночью. Когда мы проснулись рано утром, кровать его была аккуратно застлана и на ней лежала снятая со стены гитара, будто он хотел этим сказать, что оставляет ее нам.
Вот его записка:
«Я ухожу от вас. Не судите меня строго. Миша».
И больше ничего. Он не написал, почему уходит. Я думаю, он не выдержал. У нас трудно, Леха.
Он ушел поздно ночью и в сорока километрах от нас попал в буран, сбился с дороги и замерз.
Помнишь, Леха, я писал тебе о том, что такое «профилактика»? Возможно, ее-то ему и не хватало, ты понимаешь?
Он был хорошим товарищем, Миша Фасахов, и поэтому нам, Леха, особенно трудно думать о том, что случилось.
Я прощаюсь с тобой. Пиши обязательно. Ты делаешь зарядку? А маме на рынок за картошкой ходишь?
Не рассказывай ей о гибели Миши Фасахова, не надо. Она будет волноваться за меня.
Это разговор между нами, Леха, так сказать, между мужчинами, понял?
Пиши.
Твой папа».
Восьмое марта
Сегодня весна по-настоящему. Не так, когда говорят «весной пахнет», а просто весна. Уже весна — и все. Небо синее. Солнце светит, отовсюду вода капает. С крыш снег бросают: бум-бум! Дворники ругаются, чтобы никто не лез туда, где снег бросают, — еще убьет. Все смеются. Действительно, может очень сильно попасть. Больно будет. Это ни к чему. И еще сегодня Восьмое марта, женский праздник. Такой праздник всего раз в году бывает. Женщинам, наверное, приятно, когда такой праздник и такая погода. Все идут, смеются и поют. Про себя, конечно, поют. Это трудно себе представить, если все вместе вдруг вслух запоют. Но некоторые поют и вслух.
Вот и у меня сегодня такое настроение. Казалось бы, чего особенно радоваться, но я все равно радуюсь. Знаю, что это вот плохо и вот это, а сам иду и радуюсь. И Лидия сегодня такая красивая. Тоже, наверное, потихонечку поет. На ней пальто голубое и фестивальный платочек. А в руках цветы — мимозы. Не могу сказать, что они какие-нибудь там такие, из ряда вон выходящие — но все вместе очень здорово: и что весна, и Лидия в фестивальном платочке, и брошка из пенопласта — белая роза, которую я сегодня в мамин обеденный перерыв отдал маме, и то, что мы с Лидией пешком идем куда-то к черту на кулички, прямо даже сам не знаю куда, в какую-то больницу, где Гога уже поправляется.
Я вчера на арифметике сидел и потихонечку доделывал мамину брошку. Георгий Анисимович весь урок спрашивал. Меня вторым вызвал, я пять получил. Потом он других спрашивал, а я брошку доделывал.
Мне брошка так понравилась, что я позабыл обо всем, вынул ее из-под парты, стал ею любоваться и вдруг неожиданно сам для себя громко сказал:
— Здорово. Вот чудо!
Все обернулись.
— Какое у тебя там чудо, Пряжников? — спросил Георгий Анисимович.
— Брошка, — сказал я. — Я маме к завтрашнему дню брошку сделал.
— На уроке делал? — спрашивает Георгий Анисимович.
— Да. А что? — удивился я. Совсем я с ума
Все стали смеяться.
— Ай да значок! — закричал Валерка.
— Покажи, пожалуйста, — попросил Георгий Анисимович.
Я отдал ему брошку, тут звонок зазвенел, и все Георгия Анисимовича окружили. Я стоял около него и всем говорил: «Не лапай, не лапай!»
— Молодец, — похвалил меня Георгий Анисимович. Потом, уже в коридоре, сказал: «Тебя завтра Лида ждет в три часа. Ты ведь хотел к Гоге в больницу пойти? Как твой брат? Все еще чемпион?»
— Все еще. Передайте Лидии, что я приду.
В мамин обеденный перерыв я к ней на фабрику бегал.
Я там всех женщин поздравил.
Здорово там. Все ходят в белых халатах, как доктора. Маме брошка очень понравилась. Она ее тут же на халат прицепила. Я думал, будет плохо — белое на белом. Оказалось — красиво. Очень. Белые-то цвета тоже ведь разные бывают.
— А в школе как? — спросила мама. — Не схватил двоечку?
— Нет, что ты! — сказал я. — Пять получил. По арифметике.
— Вы у меня с Ишкой молодцы, — сказала мама. — Только ты не всегда. А это видишь что? — и она достала из халата и показала мне письмо. — Точно пришло!
— От папы? — спросил я.
— Ага.
— А мне нет.
— Тебе потом. Ты же не женщина. У них там всего пятнадцать градусов холода. Не замерзнут.
«У них там холодно, — подумал я. — У них там очень холодно. У них там Миша Фасахов замерз».
— Не замерзнут, мам, точно, — сказал я. — И вообще он скоро приедет.
— Да, — сказала она, — он скоро приедет. Ну, беги. Лидии я ничего не подарил, постеснялся, просто поздравил. Вон она какая идет. Боязно даже. Еще не угодишь.
— Не иди по лужам, — говорит она, — простудишься.
— Ты что поёшь? — спрашиваю я.
— Кто тебе сказал, что я пою?
— Я вижу.
— Как же ты видишь, что я пою? Ведь я молчу.
— Я такой человек. Вот заткни мне уши.
— Это еще зачем?
— Лидия, ну пожалуйста.
Мы останавливаемся, и Лидия затыкает мне уши.
— Теперь пой, — говорю я. — Только еле-еле, чтобы я наверняка не слышал.
Она поет.
— Знаешь, что ты пела? — говорю я, вырываясь.