Сергей Вольф – Мой брат-боксер и ласточки (страница 15)
— Законно было бы, — сказал Веня Рогалев, — вам с папой отправиться пожить в горы. Ты идешь, допустим, из школы домой, километров двадцать, дышишь там свежим воздухом, часами общаешься с классом, а он уже стоит себе на горе и на все это смотрит.
Надька вдруг стала такая серьезная-серьезная и сказала:
— Балда ты, Веня.
Она так классно это сказала, прямо как мальчишка, что мы от нее отстали. Вообще она ничего. Мы к ней только потому и приставали, что она сама всегда к нам пристает с глупыми вопросами, рот как тогда, на хоккее.
Надька не заметила меня за автоматом «Газированная вода». Она шла мимо, волоча по тротуару огромный какой-то мешок. «Неужели бумажной макулатуры столько набрала?» — подумал я, но в мешке что-то брякало, а что — я не знал. Меня прямо так и потянуло к этому мешку, чтобы узнать, и я пошел за Надькой, хотя ужасно боялся, что она обернется и будет меня расспрашивать. И она обернулась. Ее какая-то девчонка догнала и окликнула. А я сделал такой невероятный прыжок в сторону и спрятался в подворотню.
— Надь, а Надь, у тебя там чего? — спросила эта девчонка.
— Велосипед. Мне подарили, — сказала Надька. — Разобранный.
Эта девчонка вдруг закричала:
— Ой! Прелесть! Надька, пойдем ко мне. Соберем его. Сразу же. Я тут живу. — И она стала тащить Надьку за мешок прямо в ту подворотню, где я стоял.
Надька стала «неткать», а та все тащила и тащила ее, а я все отступал и отступал назад, и неожиданно подворотня кончилась, и я оказался во дворе.
С трех сторон двора были дома, а с четвертой — ничего, просто забор и калитка. Я поглядел поверх забора и вдруг увидел острие той ракеты…
Я быстро вошел в калитку; за забором был какой-то садик, я пересек его, там был еще забор, маленький, я перелез через него и оказался один в школьном дворе. Светила луна, и ракета на деревянном помосте блестела, и снег блестел под луной, — вернее, не снег, а темный лед, потому что сегодня несколько раз уже таяло и лотом опять подмерзало.
Никого во дворе не было.
Я осторожно пошел по темному блестящему льду к деревянному помосту и возле лесенки на помост увидел, что стола «Научный центр» нет и из-под помоста торчит конец провода, через который управлялась ракета. Я так и думал, что, когда снег, они не летают.
По лесенке я забрался на помост, прошел до ракеты, взялся рукой за дверцу, и… она открылась. Почему-то открылась. Я даже растерялся. Что они, в этой школе, совсем уж не следят за своей ракетой? На произвол судьбы бросили? Как-то не верилось. Или там есть сейчас кто-нибудь?
— Есть кто-нибудь? — громко сказал я в дверцу.
— …кто-нибудь? — раздался тихий голос из ракеты. Эхо!
— Я залезаю! — громко сказал я — на слезай, если там все-таки кто-то есть.
— …заю, — сказало эхо.
Я полез в ракету.
Сначала было несколько ступенек, а потом пол — ровная площадка. В своем сарае я привык к темноте. Я быстро ощупал все внутри: вот космонавтское кресло, вот микрофон, экран на стене, на котором пускают кино… Скоро я совсем привык и, хотя ничего не разбирал внутри ракеты, увидел все-таки тоненькую полосочку лунного света, который шел из дверной щели (дверь до конца я не закрыл), и еще свет из окошка, круглого, того самого, наверное, в которое смотреть — как в перевернутый бинокль. Но в окошечко я ничего не увидел: стена школы была темной и очень далеко.
Было тихо-тихо кругом меня, я сел в космонавтское кресло, закрыл глаза и — полетел…
Но я недолго летал, только отдал кой-какие распоряжения Валерке Бурцеву, Лялику Яновскому, Веньке Рогалеву, Сане Фуксу и… и Гоге — потом мы вернулись. Все-таки если бы что-то видно было в окошечке и на экране двигались разные звезды и планеты, было бы совсем другое дело.
После я представил себе, что я так и сижу в этой ракете, но не летаю, а просто так сижу, как на телеге, потому что сейчас уже такой необыкновенный век космонавтики и такие невероятные ракеты, что эту, мою, просто выбросили как старую рухлядь, и она никому не нужна. И она одинокая такая, эта ракета, она сама по себе, ну, грустная какая-то, что ли… Я видел однажды такую вот, как эта ракета, лошадь, большую белую лошадь; она стояла на канале Грибоедова, запряженная в телегу, и ела листья на дереве. Неожиданно приехали и встали с нею рядом три огромные грузовые «татры», красивые удивительно, и лошадь вдруг бросила есть эти свои листья и стала смотреть в землю.
Она была как старая-престарая машина, как старая ракета, и я начал думать про эту лошадь, и про ракету, и про ту завалящую машину, неизвестно какую, которая все хотела обогнать «Волгу» и вдруг — стоп! — и задымилась, и я сидел и думал об этой машине, и о той большой белой лошади, и обо всем на свете.
— А тебя как зовут? — услышал я вдруг девчоночий голос и вздрогнул.
— Лена. А тебя?
— Меня — Катюша. Я во втором учусь.
— А я в первом.
«Совсем малышки, — подумал я. — И откуда они вдруг взялись так поздно во дворе?» Я слышал, как они идут по деревянному помосту, приближаясь к ракете.
— Вот она, ракета, — сказала одна.
Потом вторая сказала:
— Большущая, как сосна.
— Ага, — сказала первая. — Спорим, что дверь в ракету закрыта!
— Не-а, — сказала вторая. — Не буду!
— Почему?
— А чего мне спорить, я и сама думаю, что она закрыта.
— Ну тогда спорим, что открыта.
Я жутко напугался, что они сейчас откроют дверь, полезут сюда и умрут со страху. Но вторая сказала:
— Не-а. Не буду. Я поспорю, что она закрыта, а она вдруг открыта, и я проспорю. Не хочу. Хочешь, я тебе стих прочту, я сама сегодня сочинила?
— Ага, — сказала первая.
Вторая начала:
Потом она перевела дух и сказала:
— Сочинила Лена… Елена Волкова, первый класс «Б».
— Чудно, — сказала эта… Катюша, кажется. — А это кто, Василий?
— Так, никто, — сказала вторая. — Кто-то…
— Тебе не страшно здесь, нет? — спросила Катюша. — Темно ведь. Ты любишь, когда солнце? А, Лена?
— Люблю, — сказала Лена.
— А когда темно?
— Люблю.
— А я не люблю, когда темно. А ты и то и то? Да? А что больше?
— Ничто больше. Совсем одинаково.
— А когда серый день, любишь?
— Люблю.
— Одинаково?
— Ага.
— Так что же ты любишь?