Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 34)

Мне Моя ответственность за их питание и за деньги не очень-то нравилась; с другой стороны, я, как маленький, этим гордился, и вот, опираясь на оба этих фактора, я додумался до следующего: возьму-ка я из общей казны пятнадцать рублей на взнос за «Муравья», а там посмотрим, заработаю на почте, например… Теперь-то я думаю, что рассуждал я не очень здраво, а точнее, если здраво, то для той ситуации. Региша собиралась внести своих целых тридцать пять рублей, я в свое время не сказал «нет» и, сказав «а», должен был сказать «б».

Она мне позвонила, сказала, что со Стивом все в порядке и что она вот-вот мне позвонит и мы увидимся. Я не спросил, когда, хотя это и было мне очень важно: отъезд мамы Риты (я чувствовал это) был для нее самой так важен и настолько она не знала, в какой именно из дней она уедет, что я кожей чувствовал, что должен быть свободен для нее и ни для кого другого. Вообще, как я теперь понимаю, это была фантастическая мешанина моих правильных и неправильных решений.

Иногда я остро так, до непонятной боли (а иногда вдруг тупо и спокойно) вспоминал Ираиду, разговор с ней, ее слезы. Мне было ее жалко. В кого она влюблена? Нет, я не гадал, в кого именно, я просто спрашивал себя об этом, как бы тихо или остро восклицая, и сразу же мои мысли и ощущения перескакивали на что-нибудь другое. Вообще, в эти дни я уже смутно отдавал себе отчет, что, пожалуй, никогда так, как теперь, не жил, что-то со мной происходило, происходит такое, чего раньше напрочь не было. Но главным в эти дни, точнее, в день отъезда мамы Риты было то, что вытворил Митяй. Я вовсе не имею в виду, что то, что он сказал всем нам и ей, было чем-то особенным, но она, уезжая, и так за нас волновалась, и он вполне мог приберечь эту тему на потом. Ан нет, не приберег. Ученые люди, как я догадывался, бывают иногда ого какие нечуткие, когда заняты собой, даже очень. Митяй, по крайней мере, это запросто продемонстрировал, он ни о чем не думал, по-моему, он не думал, что он сообщает нам (а точнее и прежде всего, маме Рите), он просто сообщил факт в какой-то нужный ему момент и все тут.

Вообще, вечер ее отъезда выдался, мягко говоря, удивительным. Во-первых, кроме нас была еще моя любимая (без иронии говорю), моя чудесная классная руководительница Алла Георгиевна. Действительно, они встретились с мамой Ритой на улице, по-моему, в магазине. Мелькнула, конечно, мысль, что мама Рита позвонила ей специально и пригласила специально, потому что в каком-то смысле, уезжая, она оставляла меня и Митяя (прежде всего, конечно, меня, так как почти ноль в математике был именно я, а Митяй — супергигант) и на нее, но до конца я в этом не мог быть уверен: просто встретились, то да се, купили пирожных и к нам, попить чайку, потому что за чаем иногда можно, даже к этому вовсе не готовясь, решить ого какие важные вещи.

Все было бы ничего в этот вечер, тем более и папаня был свободен, если бы не приперся Шарик, ну, этот инженер, строитель яхт, человек, который учил папаню тому, как жить в музыке, и который, собравшись ехать на моем велике в Лахту, погонял десять секунд по городу и отдал маме Рите велосипед, а я ждал его в Лахте сто лет, и так далее, и все такое прочее, если вы, конечно, понимаете… В этот вечер, правда, Шарик не насел на музыкальную тему, чувствовал, как ни странно, что это не просто дружеская встреча и поговорить о прекрасном не легко; с другой стороны, можно об этом поговорить с Аллой Георгиевной, раз она педагог и вряд ли что понимает в сложных путях развития современной музыки (по-моему, на этот вариант его особенно тянуло), а прежде всего — проводы мамы Риты в длинную командировку и то, как мы здесь без нее будем жить-горевать, и есть самая главная тема, не до музыки. Но к той, самой главной, теме, которая неожиданно возникла по вине Митяя в тот вечер, он приложил руку еще ого как; нет, решительно Шарик умел создавать ситуации, это у него было как бы в крови, такое вот качество, не знаю только, проявлял он это качество всегда, часто, или только когда раз в тыщу лет забегал к нам в гости, или, как тогда, на папанин концерт, или оказывался рядом со мной и моим великом в очереди за пирожками на Театральной площади.

Конечно, мама Рита ничего не могла с собой поделать, она оставляла дом на меня, на ребенка, в сущности, сказала она, и при этом за мной, учитывая мою неровную успеваемость, нужен был глаз да глаз, тем более тепло уже, весна почти в последней стадии, конец учебного года виден невооруженным глазом.

— Ой, ну что вы, — сказала Алла Георгиевна. — Он у нас такой хороший, правда, Егор? Мы ему еще поручили провести вечер, двухчастный, первая часть литературная, вторая — музыкальная.

— Блестяще, — сказал Шарик. — Очень милое сочетание.

— Вы думаете, он справится? — спросила, сделав большие глаза, мама Рита у Аллы Георгиевны. — А учеба, а хозяйство по дому?

— Ой, ну конечно же справится, он у нас такой умница.

— Мам, ну что ты, — сказал я. — Ну не умница я, ну и что? Мне ребята помогут, Нина твоя любимая из нашего дома, Ванечка Пирожков.

— Да и я ему помогу, — сказал папаня. — Ну, по музыкальной части.

— Па, да я справлюсь, — сказал я. — Тем более это диско.

— Да уж, курам на смех, — сказал Шарик.

— Диско — полезная вещь, — сказала мама Рита, — я слышала.

— Конечно, — сказала Алла Георгиевна. — Очень даже полезная. Сто двадцать тактов в минуту и столько же ударов сердца.

Митяй возился с пирожным, по-моему легко считая кривую геометрической прогрессии, с которой оно не то чтобы может исчезнуть у него во рту, но и исчезает, тает («Как сон, как утренний туман» — вдруг вспомнил я. Надо же), а папаня сказал:

— Да, конечно, удары сердца и ударные акценты в музыке связаны.

— Да какие разговоры, — сказал Шарик папане. — Ты говоришь о сложных соотношениях, об известной аритмии, а в этом сопливом диско… Просто смешно, разве я не прав? — сунулся он к Аллушке, явно хорохорясь, но за столом все-таки царила мама Рита, сегодня это как-то кожей чувствовали все. Она вроде бы спокойно сидела за столом, вдруг вскакивала, бежала заваривать чай, я тоже вскакивал, бежал ей помогать, мне уже хотелось начать хозяйство в доме, ну, чего ей дергаться, она снова летела к столу, все же как ни крути, гости, тут же забывала об этом, делала бутерброды, ни с кем не разговаривая, а потом вдруг снова начинала говорить, не замечая иногда, что кого-то перебивает, и говоря только о своем, то есть, прежде всего, обо мне, ведь это я средне учился, я должен был учиться блестяще, ну, минимум, очень хорошо, это я оставался за хозяина в доме, чтобы создавать идеальные условия для папани (он работает) и любимого Митяя (этот-то просто гений и если и сварит яйца, то неизвестно какое именно: всмятку, в мешочек или вкрутую; в последнем случае, кстати, не ясно было, насколько оно будет крутое, может быть, сверхкрутое: уже без воды, раскаленный докрасна ковшик на газе или, напротив, слишком много воды в ковшике, кипение, залитый газ…). Не думая так буквально в тот момент, я ее прекрасно понимал.

— Я понимаю, — сказала она Алле Георгиевне. — Человек не может быть без общественной работы, не должен, это я про вечер, который поручили Егору, но… я боюсь за его успеваемость…

— Да не бойся ты, — сказал я. — Я же сказал, мне Нинуля и Ванечка Пирожок помогут…

— А, Алла Георгиевна? Я боюсь, — сказала ей мама.

Бедная наша воспитательница в очередной раз растерялась.

— Егор, а? Может, правда все переиначить? Господи, надо было кому-нибудь из отличников поручить, что же это я, а?

— Да ну, что вы, ерунда какая, — сказал я. — Да справлюсь я, да и ребятки помогут, не в классе, так мои. Справлюсь. Чего уж там отличников трогать. Здесь логика простая: если вдруг будет у меня лишняя тройка — не беда (ну как это я ляпнул?!), а у отличника появится четверка — вот он уже и не отличник, Алла Георгиевна.

— Как это — лишняя тройка? — сказала мама Рита (Шарик улыбался, поглощая бутерброды, а папаня, я случайно заметил, просто улыбался, грустно глядя на маму Риту). — То есть как это, Егор, мой обожаемый, — лишняя тройка?! О тройках речь вообще не должна идти…

— Ну, мам, — сказал я. — Ну шутка такая, импровизация…

Шарик засмеялся.

— Погодите, Шарик, — сказала мама Рита. И мне: — Это что же, мне, по-твоему, в важную командировку не ездить? Чтоб хотя бы домашнюю нагрузку с тебя снять. Ты можешь, конечно, получать текущие, я настаиваю — текущие тройки…

— Я и говорил о текущих, — вяло вякнул я.

— Но никак не в четверти. Я не хочу сказать, что ты должен учиться, как Митяй (я услышал, он вздохнул), это невозможно, но чтобы кончить десятилетку и стать, скажем, толковым инженером, надо все же… как-то… ну, ты понимаешь… Что же, отдавать тебя в ПТУ?

«А я и сам не против, — хотел сказать я. — Я-то пожалуйста. Будет у меня в руках специальность и все, и отлично, и замечательно, и…» Но я ничего не сказал: она была такая взволнованная — вдруг, гораздо больше, чем секунду назад.

…Когда-то я смотрел по телеку жутко смешной номер с клоунами-акробатами. Большая толпа этих клоунов изо всех сил, прыгая, падая, вскакивая, брякаясь, старалась поймать жутко ловкую старуху, но она была ловчее всех, ну просто потрясающая была старуха, все прямо со смеху помирали, так ловко она ото всех ускользала… нет, нет, это не передать обычными словами. И вот когда номер кончился и акробаты начали раскланиваться, старуха эта сняла (не помню даже, кажется, шляпку), сняла парик и все увидели, что это очень даже симпатичный молодой человек, с красивыми вьющимися волосами, под тем, первым париком. Все бешено аплодировали — номер был великолепный. И вот когда все насмеялись, аплодисменты окончились (или еще звучали, не помню), эта старуха, точнее, этот чудесный молодой человек с красивыми длинными волосами… вдруг их… снял, снял еще парик — представляете? — и оказался абсолютно лысым дядькой, вовсе не молодым…