Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 36)

— А не лавсан?

— Он хочет голубой или лучше желтый, он лучше по цвету к оранжевым поплавкам.

— Красота ваш лавсан. Красота.

— Может, его и не будет. Вроде бы, если я ничего не путаю, он не красится, или я чего-то путаю. Хэбэ, тот легко красится, я сам себе красил майку желтой «Фантазией». Знаешь такую?

— Пришлось узнать. Мачеха посылала. — Она усмехнулась: — Сказала, любую. Я сдуру и спрашиваю в магазине: «У вас нет никакой „Фантазии“?» Спросила: глазами не вижу. «Нет, — говорит девушка, а ее напарница кивает: — У нас нет никакой „Фантазии“».

— А я, глупая, подумала, что ж, они правы, никакой фантазии у них нет. Нет и нет. Я ушла тоже без фантазии.

Зато я, кажется, ее проявил в полной мере раз и навсегда. Я сказал:

— Вот пятнадцать рублей.

— Какие пятнадцать?

Она взяла деньги.

— А, те самые? Для этого корабля с окошками, как глаза у лемура. Что-нибудь продал?

— Да нет, — сказал я. — Из хозяйственных денег. Я теперь за хозяина, мама уехала. Сэкономлю на продуктах.

— Очень мило, — сказала она.

— Ну, это так. Общие слова. Скорее всего устроюсь на почту, верну как-нибудь.

— Да, лучше все делать правильно.

— Ух ты, ты прямо как мама — «делать правильно»! Это знаешь как сложно — делать правильно?

— Нет, не знаю, первый раз слышу.

Мы улыбнулись друг другу, в первый раз за сегодня, да нет, мне показалось, за прошедшую эпоху.

— Вообще-то, делать правильно — это просто, стоит захотеть…

— Ну уж, — сказал я.

— Так говорят умные люди. Стоп. На «Муравье» поедем, на этой моторной телеге?

— Конечно. Конечно.

Неожиданно я обнаружил, что мы в маленьком юсуповском саду, уже сидим на скамеечке; значит, незаметно для меня сделали левый поворот в сад. Горка слева и сзади, верти, верти головой, горка, деревья, вот он, вот он, мертвый дом, гляди на него, растопырь глазки, как лемур, шире, шире: дом ремонтируется.

Я поглядел на Регишу. Она кивнула.

— Да, я знала. Я уже видела. Очаровательно, правда? Это не мое слово.

— А… когда я… отдал тебе кассету, ты бывала здесь, была? До ремонта, я имею в виду.

Я говорил медленно, нормально, но мне казалось, что меня несет: то ветер четко в корму, чистый фордевинд, «фордак», как шутя говорил дядя Алеша, кого-то передразнивая… мощный фордак, парус полный, шипит за кормой вода, никаких дрейфов вбок, шверт просто не нужен, он вовсе не нужен, он под водой гасит скорость, его можно, нужно поднять, убрать совсем… я в этот момент изо всех сил старался его не убирать: слишком уж меня волокло, слишком… И все-таки я спросил:

— Ты… одна приходила? Один раз?

— Одна. Два раза. Я никогда не приходила туда с кем-нибудь. Один раз с тобой, но ты сам пришел.

«Кто же тогда, кто написал там «Стив» и нацарапал «Региша»? Значит, сама? Неужели сама? Не похоже это на нее, не похоже… Сама…»

Но я опустил шверт в воду (или не поднимал до этого?) — слишком уж меня несло. Я не мог почему-то спросить, кто же написал их имена. Теперь уже она не будет сидеть там одна. Мы уже познакомились, я отдал ей кассету, мы виделись, она могла мне позвонить, и все-таки она приходила в этот мертвый дом одна, одна, одна… Если бы я в этот момент расплакался (гадость какая — я был близок к этому), то я бы просто не знал отчего: оттого, что она не будет теперь здесь сидеть одна-одинешенька, или оттого, что она все равно ходила туда одна, хотя… хотя я уже у нее… был, ей было хорошо со мной, хорошо, хорошо — она сама мне так сказала. Да, это были бы еще те слезы, двух сортов, как минимум, как в скромной двухцветной шариковой авторучке. И еще добавилось: может быть, именно тогда, когда она сказала, что ей хорошо со мной, и ушла (точнее, наоборот, но с секундной паузой), то ушла она именно туда, в этот пустой дом. Но и этого я не мог спросить. И сквозь слезы, которые поднабрались в комок и болтались у меня где-то в горле, я вдруг подумал (и слезы исчезли, будто их и не было вовсе): неужели всегда, пока мы дружим, всегда будет что-то такое, что мне у нее дозарезу нужно будет спросить; у меня будет не получаться, может быть, потом это (вот как сейчас) прояснится само, но к этому моменту у меня уже будут новые вопросы, потому что до этого произойдут, обязательно, новые события.

И вдруг еще, запоздалое, из другой оперы (из той же самой, думал потом я): она ходила за „Фантазией“ по поручению мачехи, мачехи. У них со Стивом — мачеха.

(Странное дело, этими и подобными мыслями я был загружен тогда выше головы, или, если смотреть от земли, то, по крайней мере, достаточно высоко, несколько выше уровня сердца, к тому же ситуация чуть позже стала вовсе уж не сладкой, и я даже не говорю о хозяйственных хлопотах по дому, и при всем при этом вдруг я стал прилично учиться; по нескольку часов в день, как в вату, ничего не слыша вокруг себя, я зарывался в учебники и свои незамысловатые тетради; в школе, в глазах Аллы Георгиевны и других учителей я был, как ясное солнышко, светился, излучал и так далее, они разводили руками, неловко даже задевая руками это свечение, но это мне, мешая, в итоге не помешало, и я вполне прилично закончил учебный год. Чудо.)

Как странно прозвучали слова Региши: «Я найду себе новый пустой дом, а потом его снова отремонтируют. И так — долго».

26

Я, конечно, побаивался, но, в общем-то, зря — вечер, пушкинский, (плюс аэробное диско) прошел отлично, ну, очень и очень неплохо, по крайней мере. Само собой, Нина и Пирожок меня никоим образом не подвели. Нинуля, по сути дела, выступила как лектор: она сама рассказала о Пушкине широко открытым ртам и глазкам моего класса. Она говорила так горячо и просто, что Юлик Саркисян пересел через два ряда вперед на свободное место и смотрел на нее так, будто сама она была из девятнадцатого века и жила на Миллионной или Морской улицах. Даже у меня, неуча, было впечатление, что она — молодая красивая дама если уж не девятнадцатого, то по крайней мере начала двадцатого века. Иногда я встречался глазами с сияющими глазами нашей милой Аллы Георгиевны, и она мне радостно кивала. Я — так уж вышло — палец о палец не ударил для того, чтобы создать такой чудесный вечер, просто поговорил с ребятами и все, но она, умница с математическим складом ума, прекрасно понимала, как важен результат нашего мероприятия, и, само собой, дело не сводилось к тому, что я и должен был рассказывать об Александре Сергеевиче, а прежде всего к тому, что должен был этот рассказ организовать, — так и вышло, а то, что рассказывал о великом поэте не я, а какая-то милая девочка, так это было просто замечательно, восхитительно, как теплый ласковый дождик в мае месяце, даже если он и переходил в дождь сугубо грозовой: все равно (и именно) чудесно!

Конечно, когда Нинуля кончила, это были не аплодисменты, а какой-то шквал, хоть паруса убирай. Юлик Саркисян качал головой из стороны в сторону, я это понял так: надо же, девочка, можно сказать, действительно брела однажды по Мойке и встретила Александра Сергеевича, несколько рассеянного и задумчивого в тот вечер, она его робко окликнула, извинилась, сказала, кто она, он смущенно коснулся ее ладони, они, стоя возле моста через Мойку, немного поговорили и потом расстались и пошли каждый в свою сторону, он по Мойке, домой, она по Невскому, к приятельнице, обоим стало как-то легче на душе, светлее, он даже начал легко размахивать своей тросточкой… и вот эта девочка, думали мы с Юликом, живет здесь же, рядом, в моем доме.

Какие разговоры — конец вечера, собственно «диско», прошел очень горячо и убедительно. Пирожок, Ванечка, принес не только свой кассетник с отменными записями, но и гитару и поиграл немного, все прямо визжали от восторга, тем более знали после той знаменитой радиопередачи, что этот вот Ваня — замечательный гитарист и, между прочим, композитор. И когда Нина (в процессе его игры) несколько раз его поправляла, никого это не смущало, Ванечка не становился в глазах моего класса меньше, потому что ей было все можно.

В конце вечера (все не хотели расходиться) Алла Георгиевна кое-как всех утихомирила и как-то — я бы сказал, даже излишне официально, — стала меня благодарить (честно говоря, мне было стыдно). Я стал бормотать, что ничего особенного не сделал, просто попросил своих ребят мне помочь, а она сказала, что это все ерунда и она, Аллушка, считает, что дело вовсе не в организаторских способностях, а в том, что я такой человек, такой человек, раз у меня такие друзья, такие, как Нина и Ваня, и это замечательно, что все организовалось само собой и, видно, класс что-то такое математически ощущал, если все-таки поручил это дело мне, «высчитал» меня. Она кое-как овладела классом и заодно рассказала о Ньютоновом яблоке, которое, как известно, в силу небольшой ширины кроны (ее диаметра) дерева падает недалеко не только от яблоньки, но и от другого яблока, падавшего параллельным курсом, — она умудрилась рассказать о Митяе, которого и так знал каждый. Она сказала, что после восьмого класса он, блестящий математик и физик, выбрал ПТУ, какая-то часть класса охнула, какая-то зааплодировала и заорала, а наша маленькая Галочка пискнула, зачем, мол, он это сделал, точнее, сделает, ведь он — гений.

— Он хочет все уметь делать своими руками, — нежно сказала Аллушка, нежно, но и строго. — А главное, — добавила она, — его товарищи по ПТУ поймут, если не понимали, как это важно, уметь все толково делать и уметь овладеть толковой профессией, — всем нужны именно толковые люди, а вовсе не такие, которые пошли в ПТУ потому, что неважно учились в школе.