Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 38)
Там он отпустил меня, я умылся, вернее, начал умываться.
— Что произошло? — спросил он. Почему-то я отвечал, не запинаясь, может, потому, что продолжал мыться.
— Да этот заставлял одного парня лезть в воду за доской, издевался, — сказал я.
— Ты их знаешь? Знакомые тебе люди?
— Нет, — соврал я, полоща рот от крови. — Первый раз вижу.
— А они между собой? Знакомы? Не заметил?
— Вроде нет, не понял. Не разобрался.
— Ты-то чего полез? Они вроде покрепче тебя будут.
— Он издевался, — сказал я.
— В каком классе? Учишься в каком классе?
— Кто? Я, что ли?
— Я, — сказал он, вдруг улыбнувшись.
— В шестом, заканчиваю.
— Отличник? Четверок нет?
— Нет, чуть выше среднего. Четверок достаточно.
— Ну поехали. Хочешь в милицию? Побеседуем. То да се.
— Оч-чень, — сказал я. — Вообще-то мне бы не следовало.
— Ну да? Почему?
— Маме это ни к чему. Она нездорова, — соврал я.
— Хм… Ну оставайся. Ладно, я все видел, да и лицо у твоего обидчика знакомое, а-а, вспомнил, я здесь его и видал. Выпендривался.
Он ушел по скрипящему песку. Плечи слегка опущены. Седой. Все это я отметил боковым взглядом: я смотрел на Регишу. Она продолжала сидеть на песке, точнее, на дощечке на песке, глядя в воду, мимо меня (потом я понял — мимо всего).
Я подошел к ней.
— Меня предупредили недавно, — сказала она ничьим голосом, и я то ли напрягся, то ли обмер, — что тот его привод — предпоследний, значит — этот последний. — И дальше, уже как гром выстрела: — Зачем
Голос мой, видно (когда я ответил, отвечал), шел из какого-то надломленного пространства, подчищенный, вымоченный в уксусе, чисто технический, что ли…
— Не я, так это бы сделал Брызжухин. Стив издевался над ним.
— А раньше? Не издевался? — Это голос Региши. — Брызжухин пощадил бы свои хоккейные руки, а оправдание придумал бы. — И дальше: — Не в лодке дело, не в мотоцикле, не в пятнадцати рублях. Мой отец и мачеха не в счет. У меня есть только
Она встала, глядя мимо меня (только раз бегло взглянула), сделала шаг от меня…
Ираида, Галя, Корш, Брызжухин, Гусь протягивали ко мне руки, они очень-очень-очень-очень просили меня отвести их поесть мороженого, они все оплатят, лишь бы я отвел их, не бросил, показал им, где в этой жаре прячется маленькая мороженица. Нет, это было потом, во сне. Я качал головой и отказывался, отказался. Да нет, вовсе не во сне это было, на самом деле, только минутой позже. Не явно, но они просили меня быть с ними. Не покидать их.
— Не звони мне больше, пожалуйста. Не замечай меня. — Этот голос Региши мне тоже снился, точно накладываясь на тот, что был на самом деле, прозвучал, долго звучал в холоде, под дождем, довольно сильным дождем, накрывшим реку, залив, яхт-клуб, лодку «Муравей»… На меня не упало ни капли.
28
Трудно сказать, простудился я тогда на реке буквально (когда Стива взяли, а меня взяли и отпустили), или я просто заболел чуть раньше, или чуть позже, или «сломался» от переживаний тогда, на реке, против яхт-клуба, — поди знай. Но я заболел, простуда, тридцать восемь и шесть, лекарства, горчичники, дурацкие жароповышающие или жаропонижающие сны…
Это, конечно, несколько изменило жизнь папани и Митяя: я не отказывался готовить им еду, да и не мог отказаться — сами они не умели, — готовил им по-прежнему, но уж в магазин или на рынок я сам сходить не мог никак, они бы меня не пустили — забота. Папаня, само собой, за продуктами не ходил — пустой номер, а Митяю пришлось, мне же, соответственно, пришлось учить его это делать. Ну, проверить, правильно ли он заплатил за продукты, верно ли итог вычислила счетная машина, и столько ли, сколько нужно, ему дали сдачи, он мог — как-никак математик, «арифметик», — а вот именно процессу «покупания» мне пришлось его учить буквально. Не считаясь с тем, найдет ли он то, что надо, или нет, я писал ему на бумажке не только то, что надо купить, но и сколько. Если написать просто «масло», он бы, призадумавшись (а то и не думая), мог купить и пятьдесят граммов и килограмм запросто, а там глядишь, два кило колбасы — и на остальное уже денег вовсе нет или не хватает. Я добросовестно начертил ему условный план нашего района и указал на нем все нужные магазины с обозначением их типа («Продуктовый», «Бакалея», «Сыры, колбасы», «Булочная», «Пирожковая»…). В «Пирожковой» вполне можно было купить пирожков с рисом и изюмом — очень даже неплохо к чаю. Иногда я велел ему брать с собой бидон, и он покупал в пирожковой десять — пятнадцать порций готового бульона. Я к обеду чистил картошку, морковку, варил все это в бульоне, бросал туда сушеной петрушечки — получался мясной суп; мне лично он нравился, хотя я не был уверен, что, вернувшись, мама Рита одобрит мое изобретение с этим готовым бульоном. Так или иначе, голодными папа и Митяй у меня не сидели, и, само собой, когда папаня собирался на концерт, я заваривал ему в термосе чай и делал бутерброды — все честь по чести.
Поразительно, но я много занимался, учил уроки, даже легко это делал, пока температура не спала. Юлик Саркисян методично заносил мне то, что нам задавали на дом, и я все выполнял без всякого контроля со стороны семьи и школы, разве что сам Юлик проверял меня по моей же просьбе, шепча под нос: «Правильно. Правильно. Все правильно. И, между прочим, точно, как в аптеке». Юлик вообще любил всякие словесные шутки и каламбуры, в том числе и избитые, он произносил их, последние, с таким специальным лицом, что было явно заметно, как он над ними же и подшучивает.
Я сказал ему как-то, когда он зашел, что у него, пожалуй, неплохие, даже отличные актерские данные и, может быть, ему пора уже начать готовить себя к профессиональной сцене, ну, скажем, принять активное участие в работе школьного драмкружка.
— Это можно, — сказал он. — Я бы Гамлета сыграл.
— Ты читал, что ли? — удивился я. — Я, например, не читал, только знаю о нем, кстати, довольно много, ну, по телеку рассказывали и всякое такое.
— Ну, я читал, — сказал Юлик. — Еще в третьем классе.
— И все понял?! — Я был потрясен.
— Не все, конечно, но главное понял, — сказал Юлик. — Там его… как бы это сказать поточнее, такая шпана окружала, Гамлета, что он совершенно резонно думал о том, что, может, ему лучше вообще «не быть». То есть, может, «быть», а может, и «не быть». Вообще. Уйти, так сказать, со сцены жизни. Контактировать-то не с кем. Никто никого не понимает и понять не хочет, а хочет только делать корыстные подлости.
— А Офелия? — сказал я. — Она как-никак его любила. Поддержка все-таки.
Юлик вздохнул.
— Ну, Офелия, — сказал он как-то даже печально. — Ну, любила, конечно, по-своему. Но это проблемы не решает. Философской проблемы. Гамлету было плохо от того, как устроен мир. Тут Офелию на весы не положишь: мир перетянет.
— Удрали бы они куда-нибудь на дальний остров, — сказал я. — И Офелия, и Гамлет, удрали бы от всего мира. Тогда, надо думать, пустых островов было хоть пруд пруди.
— Да, жаль, что ты не читал саму пьесу, — сказал Юлик, — тогда бы понял, что бегство для Гамлета не было бы решением вопроса.
— Это почему же? — сказал я. — Не общался бы с этими подлецами и все дела.
— Видишь ли, — строго и серьезно сказал Юлик. — Здесь все не так. И слово «мир» надо понимать по-разному. Во-первых, Гамлет был истинно живым человеком и просто жить без этого мира он не мог. Во-вторых, Офелия, увы, не могла бы ему заменить целый мир. А в-третьих, у Гамлета в душе был, так сказать, свой огромный личный мир, и он-то и не давал ему покоя, хоть в Дании, хоть где, хоть на этом твоем острове…
— Коз бы развели с Офелией, — рассмеявшись, сказал я.
— Вот именно, коз, — сказал Юлик. — Страдал его внутренний мир, вот почему он и думал: «Может, вообще не быть?» Кому все это надо, если все так несовершенно? В мире.
Мы помолчали, потом Юлик, вздохнув, сказал:
— Я тебе горчичников принес, домашних, двойных, мама их как-то делает. Жгут несильно, но долго, можно ставить на всю ночь — глубокое прогревание. Мама там тебе записочку-инструкцию приложила. — Потом добавил: — Нет, не буду я актером. Разве что по случайности и эстрадным — шутки, веселье.
— Эстрадным тоже неплохо, — весело сказал я. Какой-то я был весь разбитый.
— Пойду в ПТУ, — сказал Юлик. — Кончу восьмой — и в ПТУ.
— Как мой Митяй решил, что ли? — спросил я. — Он это решил и обосновал, доказал.
Юлик и глазом не моргнул, хотя знал, что Митяй гений, или почти гений.
— Нормальное решение, — сказал он. — Что вообще за манера: кончить вуз ради того, чтобы кончить вуз? Бред. Сначала нужно, чтобы профессия была в руках, как можно раньше. А то даже такие мелочи — пробки сменить или прокладки новые в ванной поставить — не умеем. Скажем, стану я токарем, потом шофером — все, баста! Еду на Дальний Восток, там такие люди нужны. А знания мои и наклонности никуда не денутся. Надо будет, поступлю на заочный. Двадцать лет тебе, здоровый молодой мужик, а у матери руб на кино клянчишь: со стипендией завал. Бред да и только.
«Какой-то он серьезный, оказывается, — подумал я. — Не ожидал». …Не известно, каким хитрым образом папаня умудрился поставить мне на ночь Юликины горчичники — и на грудь, и на спину, — обмотал легонько бинтиком, потом теплым шарфом, снова бинтиком, а сверху — чтобы ничего не распалось — ковбойку: я спал толстый, как снежная баба, разве что горячая. В эту-то ночь (наверное, от общего жара) меня и посетили во сне (я говорил уже) Ираида, Галя-Ляля, Гусь, Брызжухин, Корш. Без Стива, само собой: он просто витал где-то вдалеке или оказывался рядом, но превращаясь в маленького-маленького гномика, это никого совершенно не удивляло (и меня тоже), и никто не обращал на него внимания. Словом, нагрянули все, со Стивом, без Стива — непонятно. Но —