Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 22)

— Да-а, конечно. Представляешь, познакомились когда-то на канале Грибоедова. Я с шикарной дюралевой трубкой шел, чего-то взял и купил ее в «Юном технике». Не купил бы я ее, он, этот дядя Леша, и внимания на меня не обратил бы. Все дело в этой случайной трубке. А еще говорят: чего это ты всякую дрянь в дом тащишь? А попробуй объясни. Ведь верно?

— Факт, — сказал Юлик. — А меня покатаешь?

Почему-то я покраснел.

— Не знаю, Юль. Извини, не знаю. Ну, как бы строить-то мы будем вдвоем, но, конечно же, скорее он, я-то ни в зуб ногой, понял? Да и материалы его. Понимаешь, это все-таки будет его лодка.

— Я пошутил, старина, — сказал Юлик. — Я просто так. А вдруг получится, потому и спросил.

— Конечно! — заверещал я. — Вдруг, по случайности, все может быть. Да и мужик он хороший. Если что, я о тебе не забуду.

— Спасибо, старина, — сказал Юлик. — Спасибо огромное. Прямо от сердца отлегло.

Мне даже полегчало, когда я понял, что он шутит. А так действительно не очень-то и ловко получалось: наплел кучу разной красоты про свою лодку, а покатать человека — не-ет, вроде бы это никак невозможно.

— Теперь все дело в лавсане, — снова заговорил о своем я. — Где его взять? Парус не из лавсана — это так себе вещь, несерьезная.

— Ну, само собой, — сказал Юлик. — Делать так уж делать.

— Да нет, смысл не в том, что он покрепче будет, а в другом: парус из лавсана лучше держит форму, а значит — выше скорость, особенно при встречных ветрах это важно, понял, Юль?

Разнесло меня — не остановишь.

— Ну, как бы да, — сказал он. — Я же дурачок в этих делах, это ты у нас специалист.

И я опять, незаметно для него, маленечко покраснел: ясно, что я болтаю не по рангу, сам ведь ноль в этих делах, если уж быть точным, или минус сто. В восемнадцать ноль-ноль этот лавсан из меня как ветром выдуло, встречным сильным ветром: я думал только о звонке Региши. Я стал похож на себя обычного, а до этого жил как в специальном, особом сне; надо было просто радоваться, что в этот день в школе меня не вызывали отвечать ни по одному предмету.

После школы я побродил с часок по улицам, принюхиваясь к ветрам и чувствуя себя скользящим по воде парусником. Наверное, Юлик сам по себе, без меня, тоже решил прогуляться, потому что через час где-то возле Исаакиевской площади мы снова столкнулись. Он шел мне навстречу, а почти рядом с ним, только на метр впереди, шла наша Нинуля, абсолютно самостоятельно, «автономно» (мама Рита), так как они были совсем не знакомы. Я поднял вверх обе руки, одну для Нинули, вторую для Юлика, как бы останавливая их перед собой. Они и остановились, и я тут же и представил их друг другу, быстро подумав, что удивительно, как это я их не познакомил раньше, очень уж они подходили один другому.

Нинок с ходу стала задирать нос, не буквально, конечно, и очень незаметно для Юлика.

— Извините, — сказала она ему, опять-таки незаметно для него изображая этакую робкую тихоню, девочку-вздыхательницу, — не могла ли я видеть вас в главной роли в одном фильме?

Но не так прост был наш Юлик.

— Нет, — сказал он, — не могли. Но вы и не очень-то ошиблись, в фильме снимался мой старший брат, мы очень похожи.

Незаметно для нас он одним выстрелом уложил двух зайцев, даже трех: во-первых, блеснул скромностью, а ведь мог бы, конечно, сказать, что это он и снимался в кино, раз они с братом так похожи; во-вторых, дал понять, что выглядит не по возрасту, старше; а в-третьих, намекнул, что, пожалуй, не только скромен, но еще и скорее всего тоже представляет собой нечто значительное, раз уж не воспользовался сиянием брата.

Конечно, они стоили друг друга, потому что Нинуля сказала, что, мол, пардон, путаница, она вообще ошиблась и его, Юликино, лицо ей знакомо вовсе в другой связи: она-де была как-то раз на Зимнем стадионе, на первенстве школьников Ленинграда по легкой атлетике, и там один человек с Юликиной внешностью прибежал в финале бега на сто метров последним. А Юля, не моргнув, сказал, что нет, нет и на этот раз никакой ошибки, в финале бежал действительно он и проиграл, это верно, но бежал с дикой травмой, а так-то он явный фаворит, потому что тогда еще «выбегал» из одиннадцати секунд; тогда, мол, была досадная осечка.

— А теперь? — спросила Нина почему-то строго. — Нога в форме? Поправилась?

— Вполне, — сказал Юлик.

— Я рассчитываю побывать на вашем ближайшем выступлении. Вы позволите? Егор Галкин, — она положила руку мне на плечо, — будет держать меня в курсе дела, в смысле — когда соревнования. Правда, Егорчик? — И снова Юлику: — Значит, можно, я приду за вас поболеть?

И Юлик отпарировал на высшем уровне.

— Что ж, — говорит, — раз такие дела, придется мне научиться бегать сломя голову. А Галкина забудем. Я сам вам позвоню, когда соревнования.

— Будто у меня есть телефон, да? — спросила Нинуля.

— Ну да, будто бы он у вас есть, — сказал Юлик. — И какой номер?

Она громко продиктовала свой телефон, и оба они стали весело похохатывать. Отличные ребята! Давно надо было их познакомить.

— Нин, — сказал Юлик, — нет ли у вас какого-нибудь канала, знакомства, ну, в общем, как теперь говорят, не смогли бы вы выйти на нужного человека и достать Галкину лавсан?

— На костюмчик, Егорчик, да? — спросила Нинуля ласково.

— Знаешь, Юль! — рявкнул я. — Я тебе сейчас каратэ сделаю.

— Это ему на паруса, — сказал он Нинуле. — Прямо не верится, что вы не в курсе дела. У нас так вся школа в курсе дела. Это специальный лавсан, для гоночных яхт конструкции Егора Галкина.

— Егорик, это правда? — сказала Нинуля. — Чего же ты молчал? Я мечтаю выйти с тобой в море.

Я только глупо хихикнул, что же еще оставалось, когда кругом такие ироничные люди?

Мы брели по солнышку вдоль бульвара Профсоюзов к Новой Голландии, где-то слева через несколько сотен метров плечом я чувствовал мрачный мертвый дом, где недавно мы встретились с Регишей. Я снова думал о ней, отключился; Нина с Юликом о чем-то весело калякали. Но я еще не сорвался, был пока весь «под парусами» и просто думал о ее звонке ко мне через несколько часов. Я ее услышу — это главное.

Мы брели по каналу Круштейна в сторону улицы Писарева.

— Вот здесь, здесь и вот здесь, — Юлик тыкал пальцем в точки противоположного берега, — летом густющие кусты сирени. Пахнут! Совершенно не тронутые. Никто их не трогает. Кроме меня.

— Егорушка, — сказала Нинуля, — а твой друг Юлик любит природу?

Я кивнул.

— Люблю, — сказал Юлик. — Я всего-то и хотел сорвать одну веточку. Чуть не погиб. Нырнул, а там глубины по колено. И тина.

— Господи, — сказала Нинуля. — Так и шли домой мокрый, в тине?

— Не, неудобно было. Да и грязный весь. Прополоскался, отжался, развел костер, пообсушился малость. Потом подумал и вообще остался на недельку на том берегу. Раскладушку поставил, прямо в кусты сирени, спал как в раю. Ну, рыбу удил. Хотел козу завести, кур. Жениться даже думал. А тут как-то раз смотрю: плывет на лодке наша классная руководительница Алла Георгиевна. «Ах вот, говорит, ты где, Юля! А ну-ка марш домой, завтра экзамен!»

— Как это экзамен? — сказала Нина. — Это, когда сирень цветет, экзамен?!

— Переэкзаменовка, — сказал Юлик.

— Двоечник? — спросила она с деланным ужасом.

— Да врет он, — сказал я. — Учится как бог, одни почти пятерки.

Чудесно было брести с Юликом и Ниной и валять дурака; было тепло, солнышко уже почти весеннее; я и не думал тогда, что уже через несколько часов и надолго мне будет жить куда трудней, чем сейчас, хотя, когда началась эта трудная жизнь, я какое-то время не догадывался, как она для меня оказывается трудна. Что-то тогда на меня нашло, облачко какое-то, кисея; я прыгнул в набегающую волну, мог бы и не прыгать в нее, вовремя одуматься, но я этого не сделал, махнул на кое-что рукой, прыгнул в эту волну, и она поволокла меня, именно что поволокла, но я это слабо как-то чувствовал, я думал, она меня несет, что я плыву, плыву… а она меня волокла, швыряла о камни, а я отмахивался и не обращал внимания.

Приближались эти шесть часов, когда я вдруг задергался и опять напугался: позвонит ли через час Региша, и если да, то как и что именно будет.

19

Только в половине седьмого я минут на пять был выбит из своего состояния моим любимым Митяем. Не знаю, как бы, ввалившись домой, он повел себя, если бы была дома мама Рита или еще не ушел папаня, но я был один, ходил из угла в угол, поглядывая на часы раз в минуту, и тут он ввалился и, быстро пронюхав, что дома никого нет, разбежался ко мне и вдруг, как о великой радости, заявил, что он — подрался.

Нате вам! Это Митяй-то!

— Как? Ка-ак?! — Я обомлел. — Да ты с ума сошел, ты не…

— Ну да! Не умею! — Радостно так. — А тут иду от ПТУ, гляжу…

— Какого еще ПТУ? Зачем оно тебе?

— Ну-у… Заходил… Надо было… Ну… Узнавал там кое-что.

Действительно, дело было в драке, а не в каком-то ПТУ, и я, в общем-то, пропустил это ПТУ мимо ушей. А зря.

— Иду, Егор, иду. Смотрю, какие-то два типа хватают девочку за руки, девочка из нашего дома…

— Кто именно?

— Я не знаю. Не знаю, как ее зовут. Ну такая…

— Какая?

— Высокая. Модная. Я вступился…

— А дальше? Вернее, как ты вступился?

— Я сказал им: «Какое вы имеете право?!»

Я так и думал. Что еще мог сказать им мой Митяй. Если он прежде всего не просто человек, но и человек благородных правил.