Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 23)

— Ну ты сказал, а они что?

— Один толкнул меня ладошкой в лоб. Толкнул и отошел.

— Понятно.

— А второй схватил ее опять за руку, я тогда тоже схватил его за руку.

— А он?

— А он дал мне в поддых так, что я сел и все никак не мог глотнуть воздух.

— А потом?

— А потом тут же подскочили двое ребят и отлупили того, который сделал мне в поддых. Все.

— А что за ребята?

— Вроде бы тоже какие-то наши, я их видел… Да я плохо дышал, не до них было… Они меня поставили на ноги и ушли. А я отдышался и ушел домой.

— Да-а, — сказал я. — Тебе повезло. Даже не знаю, как с тобой быть в будущем. Заступаться-то надо, но ведь не с твоим же опытом.

— Да ладно. Обошлось. Главное было их остановить. Все. Прилипаю к учебнику. Знаешь, я нашел один неплохой вузовский учебник.

Он был явно счастлив.

Еще несколько минут я волновался за него. Буквально. Будто это произошло со мной. Он, я думаю, влезши по уши в свой учебник, тоже, конечно, волновался, но именно счастливо, радостно.

Полминутки до семи! А вот теперь, теперь… семь!

Где звонок?! В три минуты восьмого я почувствовал, что его не будет. Тут же я услышал звук поворачиваемого ключа в двери — мама Рита, и раньше, чем она вошла в квартиру, раздался телефонный звонок. Я буквально содрал трубку с аппарата.

— Алло! — глухо крикнул я.

После паузы она сказала:

— Здравствуй.

У меня тоже вышла пауза — я как бы задохнулся. Потом сказал:

— Здравствуй… — И глухо добавил: — Это я.

— Я узнала.

И опять пауза… Я спросил:

— Ты откуда?

— Я из автомата. Да, действительно, могут разъединить. Я сажусь в метро, через двадцать минут буду на площади Мира, ты успеешь меня встретить? Я уже сажусь, я гулять… в поле ездила.

— Да.

— Прощаюсь. — Она повесила трубку.

Все. Как обрезало. Но все было ясно. А во мне заработал маленький моторчик скорости: чух-чух, чух-чух…

— Я вас поздравляю, — сказала мама Рита. Она, незаметно для меня, уже вошла в квартиру на кухню и уже разбирала свои хозяйственные кошелки с продуктами.

— С чем, мам? — Это Митяй. Он всегда помогает ей разобрать сумки с продуктами. Рыцарь. Ходить сам, в отличие от меня, он за продуктами не ходит. Занят мировой наукой, но помогает разбирать эти продукты всегда.

— Похоже, я через две-три недели вас бросаю.

— Как это? — Это для порядка я.

— Командировка.

— Это как же?

— Ну как? В семье еще отец есть.

— Конечно. Но он-то сам часто ездит на гастроли. А если бы совпало?

— Похоже, что и совпадет.

— Вот это да! — говорю. — Разве ж на твоей работе не знали, что у тебя двое чудесных детишек?

— Отчего — знают. Знают также, что один из них практически несамостоятельный… — Она смотрит на Митяя.

— Это я-то? — Явно возмущен. Наверное, вспоминает свою будто бы драку, свою защиту слабой девушки.

— А второй, — говорит мама Рита, — наоборот, все умеет, в состоянии купить необходимый продукт и минимально умеет готовить: яичница, пельмени…

— Ничего себе, — говорю. — А суп?

— Просто не сливаешь воду из пельменей, кинешь туда сушеной петрушки — вот и суп. Вари на две-три минуты подольше, чтобы бульон получился покрепче. Ты куда?

— Рисование, — говорю я, застегивая молнию на куртке.

— А уроки?

— Уже.

— Точно?

— Точно. А ты на сколько уедешь?

— На месяц! Вот на сколько! Но возможно и на полгода! Поздравляю вас.

Я скатываюсь по лестнице, кассета в кармане. Пока я был дома, милое солнышко спряталось за черные тучки и пошел очень даже хорошенький дождик, для прогулки — сущий рай.

Я шел очень быстро. Почему-то мне казалось, что опаздывать не просто нехорошо, некрасиво, не хочется, но просто невозможно, а ведь после звонка Региши я немного задержался. Последние пятьсот метров я буквально летел: мимо магазина «Цветы», «Обувь», мимо парикмахерской и кинотеатра «Смена» на Садовой, мимо ларечка, где мы сто лет назад с Регишей пили пепси, через Московский проспект и по площади Мира — быстро, быстро к метро. Я был мокрым и снаружи и изнутри, вернее, под курткой, под свитером, и быстро поднялся по широким ступеням метро под козырек — Региши еще не было. Я стал ходить взад-вперед по верхней ступеньке лестницы, поглядывая иногда через прозрачные двери будки телефона-автомата на человека в кожаной куртке и кожаной кепочке, который кричал в трубку: «Цирк?! Это цирк?! Я привез в автофургоне удавов из Душанбе! Нахожусь на площади Мира! Объясните, как проехать… То есть как это вы не цирк?! Кто-кто-о?? Мюзик-хо-олл?!»

Я заколотил ему в дверь, он рылся по карманам, искал, наверное, монетку для цирка. Бешеным каким-то взглядом посмотрел на меня. Я поманил его рукой, чтобы он вылез из будки. Он вылез.

— Чего, — говорит, — тебе? Один, что ли, автомат в Ленинграде?

— Я объясню, где цирк, — сказал я. — Это рядом. Через три минуты будете там.

Он заулыбался.

— Это… это. В общем, едете по Садовой, туда вон, направо, и это… эт-то будет… шестой правый поворот, поняли? Туда и рельсы трамвайные пойдут, хотя и вперед тоже. Но до этого трамвайного поворота не будет.

Он дослушивал меня, мелкими шажками уже тихо спускаясь вниз.

— Спасибо, добрый человек, — сказал он. — Моя бы воля, подарил бы тебе удава. Счастливо.

Я помахал ему рукой. Только удава мне и недоставало. Метра этак на три. Кушай, удавушко, кушай!

Резко я обернулся — на три ступеньки выше меня стояла Региша.

— Здравствуй, — сказал я.

Она наклонила вниз голову, как бы медленно кивнула. Она не сделала ни шагу вниз, и в возникшей пустоте, неловкости, я достал из кармана кассету и протянул ей. Кассета была чуть влажная.

— Влажная. Мокрая, — сказал я. — Дождь идет, — присовокупил я блестящее свое открытие.

— Он уже меньше, — сказала Региша, делая два шага вниз и легко, двумя пальцами беря из моей руки кассету. Кассета нырнула в карман ее куртки; теперь эта тонкая ниточка связи между нами, мелькнуло у меня в голове, больше не существует, кончилась.

— Пойдем, — сказала Региша. — Пойдем в сторону дома.