Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 24)

— И все? — вырвалось у меня. Впрочем, очень тихо, она могла и не расслышать.

Дождь действительно почти прекратился — отдельные капли.

— Я хотела спросить, сказать… — Ее голос был мягким, но и каким-то звонким одновременно, но вовсе не громким. — Ты придешь сегодня, пойдешь… хм, на мой день рожденья? Сегодня. Сейчас.

Я бы остановился, если бы она не продолжала идти. Было ощущение, что у меня внутри оказался гладкий длинный и темный брус металла. Я разом как-то почувствовал все. Если разложить по полочкам, «расчленить» (мама Рита) скопом попавшие в меня ощущения, каким-то комком, этим вот бруском тяжелого металла, то получилось бы следующее: прогулка коротка, но мы не расстаемся, день рожденья — это как бы только для близких людей. Что это? Благодарность за кассету? Нет подарка, кто будет на этом дне рожденья, кто-то ведь будет? Неужели будет, будут?..

— Да. Пойду, — тихо сказал я раньше всех этих «расчленений». Ощутив все, что на меня нахлынуло, я все равно знал, что выбираю пойти на ее день рожденья, где бы это ни было и кто бы там ни оказался. Самое главное для меня было — быть вместе с ней. И она сама меня пригласила. Что же еще могло быть важнее? И все же, и все же… Почему я, скажем так: человек средней нормальной бойкости, — почему я не могу у нее спросить: кто там будет, будет ли Стив (глупо! Брат же все-таки!), будут ли остальные? И кто ей эти, Стивовы, остальные? Друзья? Или она сама по себе? Почему что-то мне мешает спросить до сих пор: одна она бывала в том мертвом доме или со всеми остальными, вместе? Входит она в их компанию или нет (хотя во дворе вместе я их никогда не видел)? Вроде бы входит — не входит, компания Стива там побывала, раз уж его имя там процарапано на стене. А ее имя? Да — ее имя! — кто процарапал? Не она же! Конечно, когда ты так мало, так ничтожно мало знаком с человеком, как я с ней, задавать такие вопросы было не очень-то удобно, все-таки это вопросы, так сказать, личные, но я чувствовал при этом, что, знай я Регишу больше, лучше, дольше, что ли, я бы тоже не мог запросто их задать. Моей подружке Нине — запросто, а ей — нет. Наверное, все упиралось в то, как я к ней, к Регише, относился, а еще больше в то, какой я ее чувствовал, какой, так сказать, у нее был характер.

Я услышал свой голос.

— А как же… подарок? Я не знал ничего.

Я спросил это без особой какой-то своей воли, неожиданно для себя. Я даже не предположил на мгновение возможности ответа: это, мол, ерунда, или что подаришь, то и ладно, или тем более, что-то про кассету, или, уж совсем маловероятное, я просто хочу тебя видеть.

— Подарок? — спросила она. — А… что бы ты хотел?.. Я об этом никогда не думаю, не думала. Даже в раннем детстве. Я всегда немного удивлялась, когда мне на день рожденья что-то дарили. Если тебе хочется что-то подарить, подари, потом… что хочешь… я не знаю…

Я кивнул. Я вспомнил вдруг, что читал где-то, во взрослых книгах и о взрослых людях, что некоторые из них не очень-то любят вообще отмечать свой день рожденья. Сейчас мелькнула мысль, что я бы не удивился, если бы узнал, что Региша тоже не любит, хотя она просто девочка, никакая еще не взрослая.

— Всегда, — услышал я ее голос, — это затевают родители. Но отец, сейчас в отпуске, а мама гостит у родственников на Волге. Это… брат захотел. Он любит праздники, веселье.

— Веселье? — тупо переспросил я.

— Да, веселье. Любит.

Один ответ я невольно получил: Стив там будет. Но это и не было, в сущности, ответом на вопрос: раз у девочки день рожденья, — значит, будет и брат, и родители — как же иначе?

— Только это будет не у нас, — сказала Региша. Потом, помолчав: — У одной девочки. У нее, говорят, отличная установка стерео. Но тяжелая, тащить… Впрочем, у нас же дома никого, может, решат все же притащить — надо проверить… Сейчас я позвоню домой.

— Там будут твои друзья… незнакомые, — вяло произнес я и не очень-то важную, да и вообще не нужную и не важную фразу.

— Это… имеет значение? Разве? — удивленно спросила она.

— Нет. Не имеет. Я так. Звони.

Региша вышла из будки внезапно, буквально через десять секунд.

— Все будет у нас дома, — сказала она, — аппаратуру приволокут. Решили, что у нас посвободнее. Пойдем не торопясь, ладно? (Я кивнул.) Они там стол делают, чего-то режут, варят, парят… Я ненавижу этим заниматься.

Мне показалось, что все-таки ее день рожденья производит на нее кое-какое впечатление: не так уж много, правда, она сегодня говорила, но куда больше, чем в другие дни. Я хочу сказать, что по-своему она не была молчаливой. Она, как я догадался, повела нас к нашему дому как бы вокруг — так действительно получалось медленнее.

— Чего бы ты хотел? — через минуту внезапно спросила она.

Я ничего не понял. Когда «хотел»? Сейчас, сегодня, вообще в жизни? Я молчал. Наверное, она догадалась, что понять вопрос было трудно; ее лицо (я заметил) как-то напряглось, что ли, оттого, наверное, что вопрос ей придется пояснить, а что она хотела сказать, ей-то самой было ясно.

— Понимаешь, — сказала она, — есть как бы центр ощущения, что-то главное, понимаешь? Я слышала от кого-то, ну, не мне говорили, а так, краем уха, что твой брат прилично понимает в физике и математике, по большому счету. Он этим занимается (она нажала на это слово), сосредоточен именно на этом. Многие просто плывут по течению, не имеют такой точки, просто живут, — она усмехнулась.

— Не знаю, — сказал я, помолчав. — Мне кажется, что я тоже просто живу…

— Да, я догадалась. Но при этом, я так чувствую, тебе этого мало. Мало, да? Я про это и спрашиваю.

— Да, мало, — согласился я. — Маловато.

— И… ты знаешь, чего хочешь?

Помедлив, я замотал головой, довольно энергично.

— Не знаю, — сказал я. — Не то чтобы вовсе не знаю. Я скорее чувствую, чего хочу, а объяснить толком не могу.

Непостижимым образом наш разговор прервался, пресекся, без всяких видимых внешних причин. Я вроде бы сказал то, что хотел, и мог ждать, что что-то скажет или спросит Региша, но она молчала, и я так же вошел в это молчание, как и в разговор, — я подчинился.

Да, действительно — чего я хочу? Конечно, это был не пустой вопрос, не общий, как сказала бы мама Рита, да и многие говорят. Здесь дело не упиралось в посещение кружков, в хоккей, или, скажем, в «съездить на Курильские острова». Я думаю, построить катамаран, даже ходить на нем — это не совсем то, может быть, только часть этого «то», частица, частичка… Единственное, что я знал твердо: в моей жизни не происходило событий, каких-то особенных событий, когда мне надо было бы действовать, что-то решать, чего-то добиваться. Вроде бы получалось, будто я сижу тихонечко на стуле, пью чай с вареньем, покусываю печенье, слушаю тихую музыку, а в душе у меня, пусть и глубоко, пусть и не явно, все кипит, и, может быть, я даже взорвусь от этого кипения. Да, что-то в этом роде. Сказать об этом Регише — значило ли это, что я отвечу на ее вопрос? Похоже, что нет. К тому же она молчала, ничего не спрашивала.

Мы вышли на канал Грибоедова; молча кивнув мне, она перешла проезжую часть, я догнал ее и вслед за ней прошел к воде, к самой середине спуска. Я подумал, что даже не поздравил ее, узнав, что у нее сегодня день рожденья, не произнес хотя бы типовое слово «поздравляю»; теперь, конечно, сделать это было уже поздно. Поздновато. Странное дело: сейчас по ней я совершенно не чувствовал, что у нее сегодня праздник, день рожденья. Может быть, потому, что она и сама не чувствовала?

И снова ушли мы со спуска на канале именно по сигналу Региши: отвернувшись и перестав смотреть на воду, она тряхнула упрямо головой и как бы сама себе махнула рукой, отсекла воздух — пора. По дороге к нашему дому она где-то в середине пути произнесла:

— Человек не может точно сказать, чего именно он хочет, но хорошо это чувствует — это уже много. А другой только хотел бы почувствовать, что он хочет. — Она вздохнула. Дальше мы уже молчали. У самого дома я все-таки напрягся — вдруг я сейчас встречу кого-нибудь из своих? Но все прошло гладко, через три секунды мы были уже в Регишиной парадной.

20

Региша открыла дверь, кивнула мне, и я оказался в маленькой пустой передней, где никогда не был. Вовсю играла музыка за матовыми стеклами двери в комнату, мелькали тени, кто-то смеялся. Снимая мокрую куртку, я почувствовал, как напрягся. Вслед за Регишей я вошел в комнату, все закричали, увидев Регишу, я сделал шаг в сторону, скорее, ощутил, чем увидел, стул и тупо сел. Странным образом во мне смешались сразу два противоположных желания: ни на кого не глядеть и — разглядеть, кто же здесь собрался, и мое зрение, совершенно от меня независимо, делало то одно, то другое, но как бы даже одновременно. Жуткая, в общем-то, путаница, впрочем, как и в душе у меня. Никто не обращал на меня никакого внимания; чуть позже какая-то тень скрыла от меня лампу под абажуром, меня потрепали по плечу, я дернулся. «Привет, малыш», — услышал я. Это был Стив. Мало-помалу все немного утряслось, я слышал голоса — Регишу поздравляли, какие-то подарки, постепенно напряжение мое стало проходить, и я всех разглядел: Галя-Ляля, Венька Гусь, Ираида, очень красивая, Брызжухин, Феликс Корш… Больше никого. Только компания Стива. Ни одного знакомого самой Региши, кроме меня. Значит, все-таки Региша входит в эту, Стивову, компанию? Чушь какая-то! Ну даже если входит. Могут ли у нее, кроме этих людей, быть еще разные знакомые — из класса, по даче… да мало ли? Нет, никого, кроме этих. То, что у нее не было никаких других знакомых (я не в счет), было так странно (или так понятно, если подумать о том, какая была она сама), что даже могло показаться, что и Стивова-то компания здесь ни при чем; если это (к сожалению) единственные ее люди, то получалось, могло вполне так выглядеть, что только для меня одного на свете Региша и сделала исключение и позволила мне к себе немножечко приблизиться. Если бы так, если бы это было верно, можно было даже затрепетать от счастья.