Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 20)

Если вдуматься, это вообще философская тема, хотя, какой уж я там философ. Если мы часто не понимаем взрослых, это-то ясно почему: мы еще взрослой жизнью не жили и представляем ее себе кое-как, головой. А вот они-то? Были же, трам-тарарам, нами, были детьми! И ничего почти не помнят, разве что, что детство — это счастье и оно уже никогда не вернется, никогда. А так… Нет, ничего почти не помнят. И главное — как меняются люди! Перестали быть детьми, пять лет, десять — стали взрослыми, и будто что-то с ними незаметно раз и навсегда произошло, будто вот он, взрослый человек, и вот он же, ребенок — совершенно почти разные люди. Нет уж, дудки! Очень надеюсь, что со мной-то такого не произойдет. Не буду загадывать, да и не очень-то мне это интересно пока, но если у меня будет сынишка, или дочь, или несколько разных, ни за что не забуду, каким был я сам, уж дудки. Иначе, как я буду их понимать? Как я буду от них что-то требовать?

— Какое занятное несовпадение?

Братик мой ненаглядный, мой Митяй зависает надо мной, тяжело ложится грудью прямо мне на плечи, дышит в ухо…

— Слева у Егорушки — учебник русского языка, как я вижу, — глагольные формы, а перед ним — листочек такой, фломастер… Да? И что это у нас изображено?

— Это паруса, яхты… Слепой, что ли?

— Нет, зрячий. Очень занятные паруса. Вижу. Разные. Штук десять уже накарябал? А как же глагольные формы?

— Ты, Митяй, такой положительный, такой положительный! Ты изведешь своих детей, следя за их успеваемостью.

— Вряд ли. Вряд ли они у меня будут.

— Будут. Влюбишься — и будут.

— Вряд ли я буду следить за их успеваемостью. Не до этого будет.

— А что — одна физика?

— Ну да — одна физика.

— Физика да физматематика?

— Физика да физматематика.

— А что это у тебя за пластиночка на столе валяется, а? Я мельком видел. Железненькая. И напильничек.

Митяй краснеет:

— Да так. Проба сил.

— Ну а все же?

— Да так… Посеребренная пластинка.

— И зачем?

— Кеша из нашего класса зимой рыбу ловит. Сам делает блесны.

— При чем здесь ты?

— Ну, глупости. Для тренировки. Я попросил у него пластинку, чтобы самому сделать блесну по чертежику. Для него, конечно.

— Сам он, ясное дело, не может?

— Мо-ожет. Я же сказал — для тренировки.

Мы болтаем, а я думаю о том, чего это Митяй так вот сзади подкрался ко мне, вроде как бы меня даже обнял, не в его это манере, что-то здесь не то… И чего-то он мнется — я чувствую.

— А ты чего? — Это я.

— Только ты не смейся, ладно?

— Да рано вроде бы. Ты говори.

— Не будешь смеяться?

— Ну, не буду, не буду, не буду.

— В общем… я ее драил, эту пластинку, драил напильником… драил, драил… Потом перестал. Потом снова стал драить — а она не драится! Во!

— В каком смысле?

— Ну, понимаешь, напильник как бы соскальзывает, скользит, не драит.

— Не сдирает, что ли, ничего с пластинки?

— Ну да.

— Попробуй еще раз.

— Я пробовал.

— Я говорю — давай.

Митяй явно смущен еще больше. Идет, бедненький, к своему столу, тащит дурацкую свою пластиночку, напильник…

— Давай. Начинай…

Пыхтит.

— Ну как?

— Соскальзывает.

— Поверни напильник к пластинке другой плоскостью.

— Сейчас. Так?.. Ой, здорово! Сдирает, сдирает!

— Унюхал, в чем дело.

— Нет пока.

— Насечки на плоскостях идут в разных направлениях, понял?

— Да-а, ну и балда же я! Какая балда!

…Мама Рита еще по-настоящему обижена мной и моей поездкой в Лахту: вслух и своим видом она никак не выражает удивления и удовольствия от того, что вот она пришла с работы домой, а я тут как тут и «сижу за книгой». Но я знаю, что она довольна. Даже рада, наверное. И это хорошо, если это так, это справедливо.

— Ты сегодня на кружок рисунка? — Это она мне.

— Нет, завтра.

— Сейчас во двор? — Без ехидства.

— Позанимаюсь еще немного.

Большие глаза, полные удивления.

— А кружок у меня завтра. Сегодня попозже заскочу к Юлику Саркисяну, — вру я, будто предчувствуя, что могу сорваться и уйти.

И так оно и происходит. После семи вечера, за сутки до Регишиного звонка, я начинаю дергаться. Почему действительно я вообразил, что ее звонок — это обязательно встреча, наша встреча? Никто так не договаривался. Был разговор о передаче кассеты — это да. Но не больше. Вполне возможно — встреча, передача кассеты и — привет, до свиданья, спасибо. До свиданья? А до какого, собственно, свидания?.. Мне становится тошно. Час я еще маюсь, шуршу учебниками, после снова рисую паруса, но как-то остервенело, невдумчиво, без того удовольствия, что было пару часов назад.

И наконец срываюсь.

Я мчусь к Юлику Саркисяну, а на самом деле к дяде Алеше, художнику. Почему-то я хватаю и тащу с собой мою дюралевую трубку…

Вдруг какое-то озарение. У каждого человека должно быть свое дело. У мамы-Риты — ее программирование, у папани — музыка, у дяди Алеши — его графика, у Митяя — физика, у Ванечки Пирожка — гитара, у Брызжухина из компании Стива — хоккей, у Феликса Корша — самбо… А у меня?.. Вот именно, вот именно! Одни фантазии в голове, метания… А с другой стороны — не у всех же ребят есть это главное дело, наверняка не у всех. У Нинули, например, или у Юлика Саркисяна… Живут люди, и ничего себе… Не маются. Что-то, видно, должно еще быть внутри, в тебе самом, какое-то такое особое устройство души, что ли. Или дело. Или и то, и другое. Вместе. А у меня?.. Вот именно.

Это хорошо, это замечательно: еще до звонка в дверь я вижу сквозь щелочку свет — дядя Алеша на месте. От радости я звоню, как умалишенный, изо всех сил.

Он распахивает дверь и долго смотрит на меня и мою дюралевую трубку. И улыбается.

— Неужели редчайшее совпадение? — произносит он наконец загадочные слова. Я пожимаю плечами, хотя и не понимаю, о чем он. Но он уже тащит меня к себе, помогает снять куртку, держит трубку, пока я раздеваюсь, снова вручает мне ее, обнимает за плечи и переводит в мастерскую.

Посередине ее на полу лежат большие и маленькие куски какой-то оранжевой материи, рулетка, мел — какой-то особый аккуратный беспорядок.