Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 19)
Региша молчала.
— Лес, — вдруг произнесла она, — какой ни на есть, но лес. Хочется в лес. Пошли? Хотя бы рядышком с ним побыть.
Я кивнул, и мы вылезли из «Запорожца». Региша сразу же пошла по чернеющей среди грязного снега и тесных тоненьких сосен тропе в лесок.
— Куда?! — крикнул Стив.
— Мы тут, рядом, — громко ответила она. — Погудите нам перед отъездом. — Потом добавила: — Джинсы, пластинки, тряпки… чушь.
Я медленно пошел за Регишей, просто за ней, не пытаясь ее догнать. Она остановилась, я думаю, метров через сорок и села на небольшой пенек; такой же маленький был рядом — я тоже сел. Отсюда сквозь стволы сосен в наступающих сумерках красный бок «Запорожца» был едва виден. «Вот ведь как, — думал я, — мне трудно с ней говорить, даже начать трудно, даже если надо, хочется, даже если хочется о чем-то спросить». Мне непонятно было, зачем она поехала на эти джинсово-тряпичные дела. Машина? Ну в конце концов за город попасть было довольно-таки несложно. И вот что главное — я не просто не мог ничего сказать, потому что любил ее и был, как это говорят, скован, нет, все зависело еще и от того, какой она человек. По крайней мере со мной (а я был убежден, что и вообще) она говорила, произносила слова мало, совсем редко, и почти всегда (я заметил) то, что она все-таки произносила, было не то, чтобы очень значительным, но как бы важным, за всем в ее словах стоял не просто разговор, а соображения, что ли, или размышления. Рядом с ней просто не получалось говорить, что попало. Но и что-то серьезное я не мог произнести; было даже похоже, что я боялся ответа или боялся, что не пойму его.
— Это странно, — медленно произнесла она. — Очень. Иногда лес бывает как бы и не лес вовсе — одно обозначение. Не зима, не весна — не поймешь что. Но ведь во многом это потому, что рядом машина и этот дурацкий магазин. И в этом мы сами виноваты. Лес, он и есть лес. Он не зависит от наших впечатлений. Сами себя обкрадываем. Действительно, при чем здесь магазин? Лес остается лесом на самом деле. От того, как мы его ощущаем, он совсем не зависит, он только для нас и становится хуже, а не сам по себе. — Пауза. — Я сказала что-то очень длинное, — добавила она и усмехнулась.
— Может, это потому, что на душе не очень-то… хорошо, — неожиданно для себя произнес я.
— Да. — Она кивнула. — Это зависимость. Но странная. Бывает и наоборот: чем хуже на душе, тем острее чувствуешь. Лес, например.
— Птица прошмыгнула, — сказал я.
— Да, запуталась в стволах.
И тут же очень резко для слуха, хотя вроде и издалека, загудел «Запорожец». Мы оба встали. Я опять пропустил Регишу вперед. На середине обратного пути я вроде как проснулся.
— Погоди, — сказал я. Она остановилась. — Я так и не отдал тебе кассету. Так вышло.
— Ничего. Она цела, я знаю.
— Так как быть? — спросил я хрипловато. — Она не с собой.
Она не сказала, мол, приедем, сбегаешь домой и вынесешь во двор. Помолчав, она произнесла спокойно и размеренно:
— Завтра в семь вечера. Я позвоню. Телефон твой я запомню. Говори.
Я именно проговорил его. Как диктор. Прикрыв глаза и покачивая головой, она как бы запоминала его.
Вся четверка стояла возле «Запорожца», когда мы вернулись. Мордастый протянул Стиву деньги, и Стив пересчитал их.
— По машинам, — сказал водитель. Мы уселись в «Запорожец» в прежнем порядке, вскоре выскочили на шоссе и быстро покатили в наступившей вдруг темноте к городу.
Стив сказал явно мне:
— Простые дела, малыш. Никакого воровства, заметь. Я ему, Сашку, достаю джинсы, а он мне деньжат чуть побольше — за хлопоты.
Я скосил глаза на Регишу. У нее было, как говорят, каменное лицо, просто безразличное. Ей было все равно,
Кажется, он продолжал говорить, но я, странное дело, вдруг сник, отключился, даже откинувшись назад, закрыл глаза, будто я всю жизнь ездил в легковой машине с неприятными мне людьми, но научился их не воспринимать, отгораживаться, раз уж приходится с ними ездить. Иногда, приоткрывая краешек левого глаза, я видел часть щеки и часть затылка Региши — она, не отрываясь, смотрела в темное окно. Я снова закрывал глаза, глаз, вернее. Невольно плечом, всей рукой я стал прислушиваться к ней. Это только на первый взгляд она сидела абсолютно неподвижно (хотя и действительно не двигаясь). Постепенно я стал различать мелкие, то возникающие, то затухающие до полного нуля очень мелкие волночки, которые пробегали по ее плечу, локтю, всей руке, — может быть, сама она их и не ощущала. Иногда проскакивала более острая, резкая волна — я глядел сквозь ресницы левого глаза, — это она меняла слегка поворот головы или самую малость плеча.
Не открывая глаз, я определил по правому ощутимому повороту, что мы завернули на Ушаковский мост — въехали в город. Мысленно, я долго следил, как мы ехали по городу, думая при этом: завтра в семь она мне позвонит, так подряд много раз — завтра в семь она мне позвонит; внезапно в голове у меня промелькнули слова, довольно быстро, но я их запомнил: «Хороша ли для вас эта песня без слов?». Откуда взялась эта ритмическая, совершенно мне незнакомая фраза? Я, пожалуй, никогда, никогда, ни от кого ее не слышал; я задумался… Нет, я ни от кого ее не слышал (забыл и вспомнил снова). «Хороша ли для вас эта песня без слов?» Что такое песня без слов — я знал, здесь загадки не было. В папанином ансамбле певица тоже исполняла парочку таких: только голос напевает, а слов нет. Ага, в классической музыке это даже, кажется, называется вокализ. Совершенно верно. Меня удивляло другое. Почему именно такая фраза взялась неизвестно откуда? И не два слова, не три… Пожалуй, это было похоже на строчку из стихов. Да, пожалуй. Но откуда? И что она для меня обозначала?
Взвизгнули тормоза — резкий поворот. Где же это мы, подумал я. Уже с открытыми глазами. Я ошибся: было ощущение, что мы поворачиваем на Халтурина, но это был поворот на Мойку, сразу же за Марсовым полем.
Блондинчик и водитель выбросили нас у Исаакиевской и поехали дальше. Стив поныл немного, что они могли бы довезти нас и до дома — рядом, но эти гуси наотрез отказались — дела, видите ли. Хотя, судя по их замашкам, дела у них вполне могли быть. Стив, между прочим, несмотря на то, что поныл, говорил с ними все же довольно уверенно: за что-то, наверное, эти двое его ценили, хотя и были года на три постарше.
За секунду до того, как я вылез из машины, я уже решил, что немедленно уйду один: идти к дому втроем, когда рядом с Регишей был Стив, я просто не хотел.
Если бы я произнес слово-другое на прощанье именно для Региши, оно было бы слишком теплым для Стива. И наоборот. Я буркнул нейтральное «пока» и метнулся куда-то вбок.
Только сейчас я заметил, что идет дождь. Да и поздно было.
Я поплыл домой.
Мама Рита встретила меня так, что некоторое время круг моего внимания был очень маленьким: только она. Я почувствовал по ее лицу, что ей не по себе. И я знал, что никаких там «где ты был?» с трагическим оттенком или «завтра сиди дома» в конце разговора не будет.
Она сказала тихо и спокойно:
— Я волновалась.
Пауза. Довольно большая.
Пришлось сказать что-то абсолютно идиотское, типа: «Да я… да мы тут ходили…»
Она перебила меня, но так же спокойно:
— Прежде всего, я не знала, что ты поехал в Лахту…
— А откуда узнала?!
— Знала бы — волновалась бы, конечно, но все же — дорога дальняя. Но я узнала, что ты отправился туда автобусом, а Анатолий Генрихович вообще не поехал. Он приволок твою «Десну» домой и сказал, что у него ничего на ней не получается. По логике ты должен был подождать его минут двадцать или чуть больше и домой. А тебя все нет, нет и нет… Вот и все.
Она ничего не спрашивала. Просто ушла на кухню. Все с моей стороны выглядело по-свински, хотя я вовсе не знал, что этому Шарику вздумается поступить таким вот кисейным образом: ах-ах, у него, видите ли, не получается.
Ругать себя за то, что я задержался из-за Региши, вернее, с Регишей, у меня не получилось.
17
Прошел день. Теперь я уже мог сказать: «Завтра в семь она мне позвонит. Завтра в семь она мне позвонит. Завтра в семь. Завтра в семь. Завтра!»
Завтра!
А сегодня я сидел дома весь как есть сугубоположительный. Впрочем, ирония здесь неуместна. Я действительно чувствовал себя гадом по отношению к маме. Мои тройки — это более легкий вариант. Здесь я и она могли иметь разные взгляды на проблему троек, но моя поездка в Лахту, задержка — совсем другое дело: она — мама и она волновалась по-настоящему.
Я, как выражался папаня, «сидел над книгой». Конечно, это не только замаливание грехов, но и полезно, очень даже полезно. И все-таки меня занимает одна мысль. Все родители, почти сто процентов из них изо всех сил желают, чтобы их дети хорошо учились. Так? Так. Это чуть ли не какое-то чисто родительское хобби. Само собой, кто-то из них втолковывает эти идеи своим детям просто для порядка: так полагается. Кто-то больше всего на свете сам боится учителей, родительских собраний, выговоров, словом, того, что думают учителя именно о них, о родителях. Но большинство, я уверен, искренне хотят нашей дивной успеваемости. Искренне! И вот тут получается, как мне кажется, некий фокус. Сами-то эти родители, когда были школьниками,