Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 17)

Да-а, просто блестяще было, что я вдруг прилип на часок к оконному стеклу, а какой-то человек со странностями постарался за меня и проехал на велике в поле моего зрения, хотя до настоящей весны было ого еще сколько.

Я стоял у окна и все думал и думал, как это могло произойти, что в тот вечер ни я так и не отдал кассету Регише, ни она, хотя бы прощаясь, не напомнила мне о ней. Может, для нее это было не важно? Может, главное было то, что кассета нашлась (правда, это слово здесь вовсе не годится: для Региши она скорее сначала как в воду канула, а после как из пепла возродилась)? Совершенно непонятно было, как это я тогда так свободно сказал ей «я принес тебе твою кассету», — ведь ее у меня с собой не было, она была дома. Я спрашивал себя об этом вполне резонно: тогда, в пустом доме (и после, в саду и на улице), я вполне мог полезть в карман за кассетой, я почему-то был абсолютно убежден, что она у меня наверняка с собой. Заскок какой-то, что ли? Или, когда я в этой набежавшей на город черноте вдруг понял, что должен идти, уже иду в тот дом, мне было не до чего? Я шел, как бы это сказать, в полную неизвестность и не мог вообще прикидывать, понадобится или не понадобится мне эта кассета. Да, пожалуй.

Ну а что же теперь? Как быть с кассетой? Конечно, разница была — отдавать ее тогда, раньше, когда я вообще не знал, как мне быть, и теперь, когда я уже сказал Регише, что она у меня, — разница колоссальная. Но мне было неуютно как-то от мысли, что и теперь кассета — это повод для встречи, хотя, может быть, повод и меньший, чем раньше: где кассета, Регише известно и вас, Егорушка, никто не просил особенно-то торопиться с ее передачей.

Однако велосипед, велик мой ненаглядный! Я знал, когда гонишь на нем, легче думается, плавнее.

Когда я вместе с ним ссыпался с антресолей, загрохотав на весь дом, мама Рита пулей вылетела в прихожую.

— Кажется, жив, — сказала она, глядя, как я встаю с пола, потом добавила, ткнув пальцем в велик: — Зачем это?.. Не было печали.

— Весна, — сказал я, пожимая плечами.

— Не лето еще, нет? Занятно. Как ты определил, что весна? А?

— По температуре, — сказал я. — По календарю.

— По прилету некоторых видов пернатых?

— По прилету некоторых видов пернатых, — сказал я.

Она изобразила жест полководца, указуя рукой в мою комнату: туда-де я должен убираться, с великом, конечно. Я убрался; следом прилетели две тряпки: большая сухая — под велик, маленькая мокренькая — обтереть с него пыль.

Вылизав велик мокрой тряпицей, я с мягким грохотом высыпал на большую тряпку весь свой инструмент и, уже начав размышлять, есть или нет в доме керосин, сообразил, что еще глубокой осенью поступил как хороший хозяин: разобрал обе втулки и как следует промыл в керосине их и цепь, так что эти хлопоты отпадали. Но видимо, общий грохот — и инструментов, и моего падения — и дебатов с мамой Ритой сделали свое дело: я услышал, как над моим ухом задышал любимый брат Митяй. Я как раз начал накачивать заднее колесо, он тут-то и задышал, и это было вовсе уж неожиданно: никогда он этим не интересовался.

— Ты чего? — спросил я. — Завидно, что ли?

— Да нет, — сказал он, помолчав. — Странная довольно-таки мысль пришла. Сама по себе нормальная, но с запозданием.

— Что за мысль? — спросил я.

— Да так себе — предположение. Не исключено, что я несколько отклонюсь от чистой математики. В сторону физики. Есть намеки — уже переползаю в другую область. А там — лаборатории, сложный инструментарий, установки, кое-что, я знаю, приходится и вручную и на станках точить самому — а я в этом ни в зуб ногой. Понял?

— Только сам факт, — сказал я.

— Но ведь надо что-то уметь делать руками, учиться, что ли, пробовать?

— Ну, это надо иметь в крови, такую склонность, — сказал я.

— Да, но… — сказал Митяй, — это несущественно. Главное — это надо. Ты брякнул своими ключами от велосипеда — я среагировал. Если заняться, может быть, это перейдет в кровь, как потребность? Ты что об этом думаешь?

— Да ничего. Может и перейти. Но надо, чтобы у тебя была нужда в этой возне. Такая же нужда, как будет в лаборатории, если ты в ней окажешься. А сейчас нужды нет.

— А желание, — сказал он. — Оно же возникло?

— Верю. Но нужды-то нет. Не с чем ведь тебе возиться, чтобы что-то сделать напильником или починить. Выдумать-то это трудно.

— У тебя ничего не сломалось? — спросил он с надеждой, понимая, что я прав. — Может, я попробовал бы что-то сделать. Полезное.

— Все цело, — сказал я.

— Жаль, — сказал Митяй. — Я, само собой, знаю кой-каких способных ребят-физиков с физмеха, первокурсников, со второго — у всех золотые руки.

— Ну да, с детства, — сказал я.

— Во, именно, — Митяй вздохнул. — Я же в таком положении, что хоть покупай электроутюг, шмякай его об пол и ремонтируй — нелепица.

Я согласился, что это нелепица.

Его вздохи синхронно совпадали со звуком, точнее, с шипением, с каким я накачивал теперь уже переднее колесо; Митяй даже не вздыхал, а сопел, что ли, — осознал, так сказать, что его правильная мысль не нашла с моей стороны поддержки. Но что я мог сделать? Рассуждал он вполне здраво, но никакой нужды в жизни что-то починить или что-то создать не было. Не ломать же утюг в самом деле. Пожалуй, можно было самому (ему, конечно) собрать магнитофон там или телевизор, но я не стал ему это предлагать — работа сложная и к тому же без всякого стимула: и телек, и маг у нас были.

…Да, пусть это повод, пусть мне так удобно — ну и что? В любом случае кассету-то я должен передать Регише, и вполне допустимо, что сама она мне об этом не скажет: ни подходить ко мне на улице, ни звонить она не станет.

А если я позвоню, не дожидаясь случайной встречи? А вдруг подойдет Стив? Повешу трубку, а потом снова позвоню? И телефона я ее не знаю. Спрашивать во дворе — нет, этого мне не хотелось. Да и у кого, у Стивовой компании (мои-то дети точно не знали)? Нет, ни за что! О, конечно, узнаю в справочной, назову адрес и фамилию, и мне скажут.

…Обо всем этом я думал, вышагивая рядом со своим великом, правая рука на седле, левая — на левой половинке руля. Я был в стареньких кожаных вратарьских перчатках — чувствовалось, что прохладно. Я всегда почему-то, если долго не ездил на велике, прокатываю его минут пять просто так, не садясь на него, будто даю ему размяться: спокойно, без спешки почувствовать асфальт и то, как крутятся шарики в подшипниках втулок. И еще: если я долго не ездил, а потом вдруг вскакиваю в седло и гоню — всегда такое ощущение, будто я с великом никогда и не разлучался, а с другой стороны, все же несколько поотвык, позабыл, как это делается, такая вот мешанина ощущений, по своему приятная, но скоро проходит, как, говорят, и все на свете.

Конечно, когда я только вышел на улицу, ведя свой велик, меня так и подмывало вскочить на него, но и повременить было приятно — просто дать ему пообвыкнуть, «адаптироваться» (мама Рита). Почему-то я решил, что прогуляю его до Театральной площади, до ларечка недалеко от булочной, где бывают абсолютно свеженькие пирожки. Я не знал еще, куда поеду дальше. Я добрел до ларька, смакуя, как я потом, с пирожком в одной руке, вскочу в седло, и встал в хвост очереди (пирожки были) и тут же с какой-то неуютностью в душе увидел в очереди, впереди себя, Шарика, инженера, папиного дружка по школе, который бывал у нас раз в сто лет и чаще всего видел меня спящим в детской кроватке, а в последний раз — на папином концерте и вряд ли запомнил меня, потому что выше головы был одержим идеей разъяснить моему папане, каким должен быть звук современного саксофона, и разъяснить не только потому, что вот он-то Шарик-молодец — в этом прекрасно разбирается, но и потому, главное, что если мой папаня в этом тоже разбирается, то самим-то уж этим правильным звуком, к сожалению, не обладает.

Уши вяли, задним числом, когда я как бы слышал, вспоминал его выступление, но самое-то удивительное и паршивое было то, что он был не один и опять довольно громко развивал какую-то идею, горячо так и вроде бы не на музыкальную тему, будто ему все равно было на какую.

Надо же было ему обернуться!

Непостижимо — он узнал меня! Более того вцепился в меня чуть ли не как в старого друга. Нет, надо же, оказывается, это его мечта — проехаться на велике и именно что на складном; просто мечта жизни!

И зачем я, дурачок несчастный, ляпнул ему то, о чем заранее и не думал, что лучше бы ему все-таки не кататься на моем велике, мол, времени у меня мало, так как я намерен доехать именно что до Лахты и обратно — путь не близкий. Дал бы я, балда, ему прокатиться — и все дела, а тут он, видя, что я не очень-то располагаю временем, сообразил, какой найти контрдовод или правильное решение в этой ситуации.

Вот его выход из положения, гениальный ход, мудрое инженерное решение, фейерверк сообразительности, которым он стал давить на меня, поскольку я, подросток, — вольная птица, а он — глава семьи, полно забот, нет никаких маленьких радостей, тем более что он — лучший друг моего папани, а мною он восхищался еще сто лет назад и любовался мной, когда я лежал — ути-пути! — в своей кроватке, — так какие могут быть разговоры, да, малыш?.. Вот он, его выход из «ситьюэйшн» (он так и сказал): он, то есть Шарик, мигом садится на мою «Десну» и дует до Лахты, до развилки у шоссе за КП, а я — на трамвайчике номер пять до улицы Ракова, а там от Манежной площади на автобусе номер четыреста одиннадцать или четыреста шестнадцать — тоже до той же развилки в Лахте, где мы и встретимся. Его, Шарикова, инженерная мысль — интуиция — подсказывала ему (если не считать буквально отрезки пути и скорости), что мы можем по времени разойтись, ну, минут на пять от силы.