Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 16)
Свет горел слабо, но ровно, не смещаясь и не мигая.
Шаг за шагом я приблизился к парадной, ступил в нее, снова попытался дать привыкнуть к темноте глазам, но ничего не получилось, мрак; нащупав перила, я начал, стараясь двигаться бесшумно, очень медленно подниматься наверх. На площадке я сделал пол-оборота влево и увидел далеко впереди себя слабо освещенный изнутри проем двери во второй зал. Приглядевшись, я сумел рассмотреть все же пусть и слабую, но заметную, уходящую вдаль полосу — балку. Осторожно я ступил на нее и сделал несколько шагов левой ногой, приставляя к ней правую. По обеим сторонам от меня чернели провалы в первый этаж, но балка все-таки была раз в пять шире гимнастического бревна. Дальше я уже пошел обычным, хотя и медленным, осторожным шагом.
Ближе к освещенному проему я кашлянул, не специально, но открыто, не сдерживаясь, что-то подсказывало мне, что я должен предупредить — я иду. Поэтому, наверное, остальные несколько шагов до проема я сделал, не заботясь о том, чтобы идти тихо. У самого уже проема я замер, глубоко вдохнул воздух, потом сделал большой быстрый шаг вперед, через проем, и сразу же поглядел направо.
…Мы долго молча смотрели друг на друга. На одном ящике лежал фонарик, освещая несколько идущих ко мне и втрое более широких, чем балка, досок. Региша сидела на втором ящике строго, прямо, будто у нее за спиной была абсолютно прямая, высокая и плоская спинка деревянного кресла.
Я не мог сделать несколько шагов в ее сторону. Меня нельзя было назвать гостем, это слово тут не годилось, но хозяином здесь был точно не я.
Потянуло слабым ветром, скорее, просто сырым воздухом.
И в полной тишине я услышал слова:
— Я… принес тебе… твою кассету.
Пауза. Воздух перестал колебаться. Вновь тишина. Но никаких других слов я не услышал.
Метнулся свет — она встала. Фонарик, опущенный вниз, поплыл в мою сторону. Она прошла мимо меня, но меня не отстраняя, мягко так обогнула, было узко… Она остановилась перед началом балки и сразу не пошла, будто паузой этой предлагая мне следовать за собой. Я сделал несколько шагов и остановился сзади нее. Тогда она медленно тронулась вперед, опустив фонарик вниз и светя под ноги то себе, то мне. Ни разу, пока мы шли по этой длинной балке, у меня не было ощущения, что она может упасть: я был скован, закован внутри, как оледенел.
На середине балки она остановилась вдруг, повернула ко мне лицо, только лицо, и сказала: «Здесь уютно». И пошла дальше. Я ничего не ответил.
Я как-то не заметил, как мы спустились по лестнице. Она, не ожидая меня, прошла направо, потом налево, в широкий проем забора, в сад, я тоже вышел на уровень проема: она стояла в саду, не шла, и дальше мы не быстро пошли вместе. Где-то в середине сада она отошла в сторону и села на скамейку, молча; я остался стоять.
— Ты прослушал кассету один раз?
Мне было неловко, я молчал.
— Значит, два или три?
Я кивнул.
Теперь некоторое время молчала она. Затем произнесла очень тихо:
— Слушая кассету первый раз, ты не узнал мой голос? — Пауза. — Не понял, что это я?
— Я… узнал его сразу. Сразу.
Мягко так, у меня возникла, а потом оставила меня мысль: «Если она знала, где забыла кассету, то почему не забрала ее потом? Или она забыла ее здесь за час до нашего прихода, вернулась, но я уже унес ее?»
Потом она сказала, а я все стоял:
— Я не знала, где я потеряла ее. Не знала.
И снова, после паузы:
— И сейчас не знаю. Здесь?
Я кивнул, но думал о другом: «Пусть она узнала или десятью минутами раньше догадалась, что я нашел кассету здесь, но она не знала и не знает,
Я думал об этом, глядя, как она плавно встает, поворачивается к выходу из сада, делает полушаг, но не идет, застывает на месте… Наконец она делает вторую половинку шага, следом за мной или вместе со мной.
На Декабристов она сворачивает вправо, как-то не отдельно от меня, но и сама по себе. Почему-то очень шумно в городе, полно народу, особенно на Театральной площади, огни, тьма огней, кажется, больше, чем раньше, вчера, позавчера. Я не понимаю, что со мной: ни пустоты, ни боли, что она идет почти одна, без меня, просто рядом, ни радости, что она все-таки со мной, со мной (не явно, но я это чувствую). Что-то переменилось, перекрутилось во мне. Все не так, как я думал, ни того плохого, чего я боялся, ни хорошего, которое я ждал без всякой надежды…
Вдруг она спросила:
— Мы гуляем, да?
Как током дернуло, мягким током: я зашелся от радости… это ее «мы»! «Мы. Мы. Мы». — Я повторил это про себя несколько раз, дважды несколько раз.
— Да, — сказал я не сразу, сразу не мог. — Да! — и захлебнулся!
Но кто-то спас меня в этот момент, спас (правда, понял я это только потом): я не взял (не сумел просто) ее руку, не спросил, кто же был тот человек, который сказал ей, что она больна, надо лечь, и она была счастлива. Я сдержался. И уже по инерции, боясь вообще спрашивать, я ни в тот момент, ни после, ни вообще в тот вечер так и не мог спросить: мертвый дом — это место Стива, его компании, или только ее,
— В этой темноте, в этой слякоти, как сейчас оказаться высоко в горах, на Тибете… — сказала она. — Нет-нет, там так никогда не бывает, там ледники, лед.
Я не знал, что сказать; по крайней мере сказать да, там лед, у меня не получилось. Чуть большую глупость я сказал, когда мы шли по Крюкову каналу, вдоль ограды Никольской церкви.
— Это мраморный дог, — сказал я. Но она не заметила эти мои слова. Уже в длинном сквере вдоль канала Грибоедова она, низко опустив голову, быстро сказала:
— Я благодарна, да. Это как потерянные письма. Неуютно. — И тут же: — Тысяча шагов — это сколько же метров?
— Около тысячи, — пробормотал я.
Она остановилась, покачиваясь на ребре тротуара над проезжей частью, показывая, что хочет перейти Садовую. И тут же спросила:
— Переходим, да?
— Можно, — сказал я.
Постепенно дорога подсказала мне, что мы двигаемся к дому; я напрягся, стал деревенеть, понимая, что скоро что-то кончится и… и я не знаю, не знаю — продолжится ли? Это было сложно для меня, очень, совсем ничего не уметь спросить; слова вроде «можно мне тебе позвонить?», тем более «когда мы увидимся?», «давай увидимся» не годились, я это чувствовал. В какой-то момент мне захотелось, чтобы все это кончилось скорее, как можно скорее. Я уже знал, что потом, позже закрою глаза и буду медленно, шаг за шагом, перебирать в памяти весь наш путь, весь наш разговор, все слова, все. И буду стараться понять, что же они значили и правильно ли они меня волновали. Я знал, что именно так и будет и что до этого момента ничего не произойдет. А о том, что будет завтра, потом, я начну думать, уже прокрутив в мозгу весь наш путь с момента, когда я вошел во второй зал в мертвом доме, все слова, все жесты до момента… До какого момента? До этого, до этой вот секунды — больше уже не будет.
Единственное, чего мне вдруг мучительно захотелось, не встретить в нашем дворе Стива, Гуся, Галю-Лялю, Ираиду, Брызжухина, Корша — никого. Особенно Стива. Ни по пути, ни во дворе, ни около дома…
Возле своей парадной она постояла несколько мгновений спиной ко мне, потом повернулась, меня качнуло к ней. «Я благодарна. Я очень благодарна», — услышал я как с неба, будто голос шел отовсюду; тут же она отвернулась, пауза, и резко вошла в парадную. Хлопнула дверь и сразу, почему-то медленно, открылась настежь.
16
Наверное, это идиотское занятие: долго, уставившись в одну точку, да если и не в одну, а в несколько точек, смотреть в окно. Может быть, только людям пожилым или которые нездоровы, это простительно. Но когда тебе перевалило всего лишь за первый десяток, ты неблестяще учишься и чаще всего отсутствуешь дома — это, ко всему прочему, еще и странно, тут мама Рита права. Стоит ее Егорушка у окошечка, полчаса стоит, час… о чем таком особенном он, со своими данными, может думать или что такое он замышляет? Да, это подозрительно.
И все-таки это мое тупое глядение в окно подсказало мне одну верную мысль. До настоящей весны было еще далеко, и, в общем-то, было прохладно, так что сам бы я до этого не додумался, но факт остается фактом: я увидел на улице сумасшедшего живого велосипедиста — было сухо. Черт побери! Да ведь можно обтереть пыль с моего велика и погнать куда глаза глядят! У нас их было целых три: мамы Ритин, папанин и наш с Митяем, а точнее, мой, так как Митяй к нему давно уже не прикасался, отъездил свои годик-полтора в детстве — потому что это всем положено — и забросил непродуктивную идею велосипеда ко всем лешим. Велосипеды наши были куплены, когда Митяю было лет семь, а мне на пару лет меньше, так что я, по крайней мере тогда, не очень-то и учитывался, а покупать четыре сразу было и дороговато и тяжеловато для нашей, не очень-то большой квартирки, хотя велосипеды и были складные. Вообще они появились у нас в те дни, когда повальный интерес к ним совпал с курсом нашей семьи на здоровье: тихая езда всем (или почти всем) коллективом по специальным велодорожкам вдоль шоссе в сторону Лахты, работа ног, работа рук, работа легких, ласковый встречный ветерок, легкая испарина на лбу, волчий аппетит — чего еще надо? Мою «Десну» вишневого цвета я любил больше двух других: как-то я к ней привык, поставил другое, удобное седло и содрал с нее все, что не имело, на мой взгляд, прямого отношения к быстрой езде: багажник там, переднее и заднее крылья, щиток у передней шестеренки, всякие там звоночки и зеркальца — оставил только сумочку с инструментами. А то, что касается грязи, луж и дождя, то этим я, снимая крылья, просто пренебрег: в конце концов гонял я на ве́лике, вовсе не одеваясь во все лучшее, да и не в гости на нем я ездил, само собой.