Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 15)

Но она возьми и напиши Ванечке еще раз. Я думаю, Гек произвел на нее себе же во вред неизгладимое впечатление и она решила, что погорячилась, написав ранее, что встреча их чисто творческая и второй не будет. Конечно, написав Ванечке снова, она выразилась довольно дипломатично: ни слова о той встрече, а, мол, как ему, Ванечке, ее скромный подарок, как, стало быть, чудо-гитарист и как он воспринял его соло во второй части баллады на стороне «2»? И конечно — вот мой телефон. Ванечка растерялся, обалдел и позвонил: мол, о каком, простите, подарке идет речь, если мы так и не встретились? А та говорит: как же это не встретились, очень даже встретились, и она очень счастлива, а его голос она вовсе не узнает и нечего ее разыгрывать.

Поразмыслив после того как она швырнула трубку, он стал кое о чем догадываться.

Конечно, здесь картина ясна; ясно, как нехорошо выглядел Гек, и глупо было даже задаваться вопросом, кто из них (он или Пирожок) прав, а кто виноват. Но Ванечка (хотя и я, и Нинуля его в этом поняли) был в таком волнении от выходки одного из своих лучших приятелей (и, пожалуй, можно сказать, от факта воровства), что не просто выложил все Геку (и потребовал возврата Маклафлина), а рванул в необыкновенном возбуждении к Геку и, хотя того не оказалось, не отложил все на потом, а попросил Гекову маму не просто дать ему пластинку, а именно что вернуть, потому что это его пластинка, потому что… и так далее и тому подобное, словом, все ей рассказал. Из-за его горячности у Гека как бы появились козыри, он — в ответ — упрекал Ванечку за то, что он ябеда, предатель, а с девчушкой, мол, шутка, импровизация, а пластинку, само собой, он бы послушал и ему бы, Пирожку, вернул, — но все это выглядело как-то неубедительно. Из-за того Пирожкова рывка в квартиру Гека действительно все несколько усложнилось, по крайней мере, рассказывать все Гековой дорогой маме было не очень-то правильно (вроде как бы милый Ванечка мстил), к тому же, теоретически, приходилось считаться с Гековым текстом: мол, все это была шутка, а пластинку он бы вернул, — это трудно было опровергнуть.

Но, ясное дело, дружба наша с Геком рушилась на глазах. Нина ради справедливости упрекнула Ванечку за избранный им вариант поведения, но Гека это никак не спасало: друзья так себя не ведут.

Не знаю, может быть, я излишне, как говорят, пространно пересказал этот конфликт, но так, я думаю, все выглядит гораздо яснее, к тому же, рассказывая обо всем этом, я как бы отвлекаюсь, забываю о том, что происходило именно со мной, хоть на время забываю; я уж не говорю, что вообще мою историю очень бы хотелось позабыть совсем, напрочь, выкинуть из ума и сердца. Такое вот состояние.

15

Но вроде бы я и не поторопился, рассказав историю конфликта Гека и Пирожка, а заодно, по сути дела, и историю конца нашей веселой компании. Не случись Геков номер с той Ваниной поклонницей и пластинкой, может быть, худо-бедно, мы бы просуществовали и квартетом и он, даже он мог бы помешать тому, что со мной происходило. Но он не помешал — распался. И пожалуй, я не поторопился с рассказом о Геке и Пирожке прежде всего потому, что от той идиотской драки на пруду Юсупова сада до момента, когда мы простились с Геком и остались втроем, никаких особенных событий не произошло.

Несколько раз холодало, шел снег, после опять таяло, опять холодало, но уже приближалась весна: потянешь носом, как собачка, и весна чувствовалась, а календарь это легко подтверждал.

Конечно, грустновато и неуютно как-то было сталкиваться с Геком на улице или во дворе, молчать, не здороваться или вынужденно кивать вполсилы, но при этом я думал: нет худа без добра, ведь не сама же ситуация сделала Гека таким, он таким, видно, и был, ситуация с девочкой и пластинкой лишь эти его скрытые качества выявила; хорошо еще, что мы все это узнали именно в такой ситуации, а не в более, так сказать, критической.

Собственно говоря, когда от нас отпал Гек, я не почувствовал, что компания развалилась, то, что это именно так, мы, оставшиеся, ощутили, когда по географическим причинам лишились сразу Раечки, Вовы Овсяника и Жана. А вот то, что трио — это уже не квартет, что даже и трио-то, пожалуй, никакого нет, а есть Нинуля, и есть Пирожок, просто милые люди, а я при этом абсолютно свободен на предмет выбора компании, раз уж у меня никакой теперь нет, — это я осознал потом, несколько позже.

И другое: спроси меня в те дни явной моей затянувшейся нерешительности с кассетой, хотел бы я принять, к примеру, некую таблетку или съесть шарик мороженого с секретом и — бац! — утром я уже свободен, никакой любви к Регише как не бывало, я бы только руками замахал: ни за что, мол, на свете!

Однажды я, как и прежде, болтаясь по городу один, решил заглянуть к дяде Алеше, художнику, заскочить, так сказать, на огонек. Была при этом какая-то неловкость: все-таки никакими друзьями мы не были, не было у меня и конкретного к нему дела — брел я, петляя, не вполне уверенный, что поступаю правильно. Переулком от улицы Желябова я выбрался на Мойку и пошел уже по ней, пересек Невский, потом улицу Дзержинского — вдруг потемнело в городе: черная такая туча, мрачная, с какими-то заметными вихревыми столбами внутри нее, рваными мечущимися краями с зеленоватой, но тоже темной полосой вдоль нее посередине. Фонарям еще гореть не полагалось, они и не горели, окна в домах начали зажигаться не сразу, потом уже, и было какое-то жуткое ощущение, что сейчас, вот сейчас что-то произойдет, не со мной, нет, а с городом, со всеми… если бы в этот момент Мойка вспенилась и черная вода ее выгнулась выше берегов, выше первого этажа, выше меня, накрыв и меня, и других людей с головой, — не знаю, что бы со мной было, но я бы не удивился. Уму непостижимо — автомобили тоже шли с незажженными фарами и совершенно бесшумно, настолько сильным и ровным был шум, даже вой ветра. Уже потом я сообразил, что иду быстро, очень быстро, потом бегу — и тоже быстро — и вдруг остановился, как вкопанный, и вовсе не на Мойке уже, а в маленьком каком-то переулочке. Внезапно разом зажглись в небольшом доме все огни, шум ветра резко стих, крикнула гортанным голосом какая-то птица, и впереди и правее себя я увидел абсолютно пустой, сквозной дом с черными, без стекол, окнами. И сразу я все понял: мне надо было, тянуло идти в тот дом, тот пустой дом в другом Юсуповом саду, где Нина видела колеблющийся в окнах свет и где когда-то лежала моя кассета. Я давно уже знал, что обязан буду вернуться в этот дом, я не знал только, когда именно, и этот, стоящий сейчас на моем пути пустой дом был как бы подсказкой, указательной стрелкой или, может быть, рукой. И если мне именно в этот день следовало там, в том, другом доме, оказаться, то моя неуверенность, когда я шел к дяде Алеше, только этим и объяснялась. Я подумал еще, что стало совсем темно, а я без фонаря, но я уже шел в нужном мне направлении. На Декабристов никого не было, пусто, ни души — я один. И огни в домах так и не зажглись, может, тот маленький дом, который остался в маленьком переулке, зажегся лишь для того, чтобы осветить указательную стрелку. Далеко впереди, уже за Театральной площадью, над Пряжкой светилась узенькая полоска неба, это и был единственный свет, который я увидел, именно от него возник резкий блик на выгнувшемся впереди меня мокром мосту через Крюков канал.

Входя в сад, поворачивая с улицы направо, я инстинктивно зажмурил на несколько мгновений глаза, сделал три-четыре шага в полной тьме и, когда снова открыл их, понял, что мокрую дорожку впереди себя и слева от каменного забора я кое-как различаю. Я пошел по ней, держась левого ее края (она была довольно широкой), так, чтобы быть подальше от каменного забора и наверняка видеть пустые черные окна второго этажа. Пройдя, должно быть, половину забора, я понял, что, освоился, глаза привыкли к полумраку сада, и окна мертвого дома, их черноту, я различал теперь неплохо. Дальше (я ощутил) я почему-то стал продвигаться медленнее и перестал идти нормально, лицом по ходу, а начал перемещаться левым боком вперед, делая шаг вбок левой ногой и приставляя правую, — так легче было внимательно вглядываться в окна. Вскоре боковым зрением я отметил, что конец каменного забора (вернее, большой пролет в нем, потому что дальше он снова продолжался вплоть до поперечной высокой стены в глубине сада)… его большой пролет уже недалеко. Там, за концом забора, была арка и — правее нее — парадная.

Так, продвигаясь боком, боком, я вскоре добрался до начала пролета. Еще пристальнее я вгляделся в окна второго этажа, левее предполагаемой парадной, в двух из них горел слабый свет.

Я замер и простоял столбом, наверное, целую минуту, тысячу лет. Попробую разложить в условном порядке то, что вихрем заметалось у меня в голове. Свет горит ровно, не колеблясь, чуть сильнее в правом (из двух) окне, но вообще слабо. Не ясно — он горит в дальней части первого большого зала, где когда-то были мы, или в ближней второго, где тогда был я один. Как без фонаря пройти вверх по лестнице? Ладно, на ощупь, держась за перила. Но как потом перейти по балке через весь зал, если свет горит во втором, да и то слабый — ничего не стоит рухнуть вниз, на первый этаж. И еще (эта мысль меня особенно зацепила): если идти как получится, я выдам себя заранее, если же очень тихо, я напугаю человека или людей, особенно если внезапно появлюсь из проема двери во втором зале; ящики там стояли направо сразу же за углом. Какого человека? Каких людей? Почему я определенно, точно, обязательно должен был туда пробраться? Об этом я не думал. За этим я и шел сюда.