Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 14)

— Вот оно, наше сокровище! — произнесла мама Рита с несвойственной ей интонацией совершенно несвойственный ей текст: это все было для Аллы Георгиевны. И, чтобы еще больше обозначить, как она строга со мной, она добавила, уже обращаясь именно ко мне: — Плюс ко всему еще и драка? Так?

— Не так, — сказал я, Голову я опустил низко, из-за троек, чтобы Алла Георгиевна чувствовала, как я виноват и как я понимаю, что виноват.

— Поясни-ка, — сказала мама Рита.

— Хок-кей, — сказал я, изображая вынужденную веселость и грустную улыбку.

Тут только, видно, Аллушка и увидела мой шрам, потому что вскочила и обняла меня. Я боялся, что она заплачет.

— Вы слышали — хоккей?! — Мама Рита изобразила голосом так, будто она готова сделать «руки в боки», но это был не ее жест, она это понимала. — Хоккей — в дождь? Не стыдно ли?

— Не ругайте его, милая, — сказала Аллушка. — Ему больно. Тебе больно, Егорчик?

— Больно, — сказал я.

— Какой же хоккей в дождь, а? — помягче уже спросила мама Рита, доставая при этом с нужной полочки, из нужной бывшей обувной коробочки бутылочку с йодом. Я специально дал ей возможность поудивляться несколько раз подряд и выразить всю ее энергию в этом пункте (а ведь был еще и второй — тройки), чтобы первый пункт отпал разом.

— Давай сюда твой лоб. Какой хоккей в такой дождь, какой?! Нет ни льда, ни снега.

— Есть физкультурный зал. — Запустил я свой снаряд. Все. Крышка.

— А ведь верно, — сказала Аллушка.

— Тише ты, мама, — зашипел я. — Больно же от твоего йода. Щиплет.

— Терпи, — сказала она весело, видно, была довольна прежде всего тем, что Аллушка поверила в хоккей в физкультурном зале. Я понимал, что она ведет себя для Аллушки в общем смысле, не столько все же, чтобы показать, какая она строгая и во всем виноват я, сколько потому, что так, видимо, было надо, правильно. А ситуацию она переживала в чистом виде: вовсе не сам заход нашего классного ангела, а именно что мои тройки.

— Я не знаю, что сказать. — Опустился я на стул. — Ну, бездарь я. Бездарь.

— Ну и жест, — сказала мама Рита. — Мало занимаешься — вот и все объяснение.

Этой, справедливой в общем-то, фразой она неосторожно рыла яму себе самой: получалось, что частично и она виновата, раз не сумела засадить меня как следует за учебники.

Можно долго говорить о том, как мы втроем (разумеется без папани и до его прихода) провели этот уникальный вечер, а можно и коротко. Позиции каждого из нас были ясны, и мы их демонстрировали. Я вяло утверждал, что я бездарь. Мама Рита высказывалась в том смысле, что вряд ли это так, но что в любом случае я обязан хорошо учиться. Аллушка считала, что во мне как во всяком хорошем человеке скрыта бездна добрых и умных сил и все поправимо. В конце концов под занавес мне пришлось пообещать, что я улучшусь. Тут уж ничего не поделаешь, они этого очень хотели. Они настаивали. Они считали, что я не только обязан хорошо учиться, но и обязан это пообещать. Сам я был здесь не в счет. Даже если я не хотел ничего обещать, я был обязан это сделать. Никому из них и в голову не приходило, что этот разговор мог закончиться на обоюдном согласии, что я бездарь. Это было невозможно. Даже если я действительно бездарь. Таковы были правила игры.

Я вяло поотбивался, но, если быть честным, я вовсе не до конца считал, что я бездарь. Просто не хотелось что-то там такое обещать, если я сам не очень-то верил в свой успех. Но они давили. Как-никак по русскому я имел твердую четверку, а по литературе изредка даже пять. Пять по физкультуре. Пять было (вспомнили прошлые годы) и по пению. По рисованию, само собой. Проскакивали иногда, к моему изумлению, четверки по математике. Я обессилел в дебатах с Аллушкой и мамой Ритой. Обволакивался каким-то кисейным туманом. Нелегкий был день, изнуряющий какой-то. Болел мой рыцарский лоб. Из этого тумана со сладкой розовой дымкой нежно лились ласкающие ухо и душу Аллушкины слова (а я уже нырнул в кровать). «Бездна, огромная бездна энергии». «Он ищет себя». «Вариантов ведь так много в этом сложном запутанном мире». Мир, судя по их шепоту, был очень сложным. Но полагалось считать, что я с ним справлюсь. Иначе было непонятно, для чего мне эта бездна, огромная бездна энергии.

14

Приближался постепенно тот, неожидаемый нами всплеск, когда буквально на глазах распалась наша чудесная семерка. Отпочкование от нее Раймонды, Вовы Овсяника, Жана Кузнецова — всякие там переезды, обмены, отъезды. Конечно, повторяю, четверо-то оставались (Нина, Гек Куцера, Ванечка Пирожок и я), это было не так уж и мало для хорошей компашки, но это если бы она так и образовалась, из нуля, а так будто ее обкорнали: действительно, мы почувствовали себя общипанными.

Но и эта комбинация распалась — я уже говорил, из-за конфликта (даже не ссоры) Гека Куцеры и Пирожка. И я, и Нинуля считали, что Пирожок был прав на все двести процентов, между ними буквально возникла пропасть, само собой, я и Нинуля остались по ту ее сторону, где был Пирожок, так что нас получилось только трое — вроде как бы и не компания. Главное, первые-то трое отпали от нас абсолютно неожиданно: и переезд на Север, и обмен, и получение новой квартиры — все совершилось, как в сказке, так, как в обычной жизни, пожалуй, и не бывает — просто в считанные дни.

Может, чтобы к этому уже и не возвращаться, стоит как раз теперь рассказать, из-за чего же схлестнулись такие, я бы сказал, достойные люди (а уж о Ванечке Пирожке и говорить нечего), какими были и Гек, и Ваня. Если честно, то я до сих пор не понимаю, что такое произошло с Геком. Может быть, ему показалось (как-то вскользь он мне об этом говорил), что Ваня слишком уж роскошно живет, а что Нинуля ему небезразлична. Ваня был небольшого роста, кругломорденький, более или менее незаметный, таких много, а Гек Куцера прямо красавец, Ален Делон да и только. Стало быть, его могло глодать самолюбие и — более того — себялюбие. К тому же (забыл об этом сказать) Гек (общее поветрие) пытался пощипывать гитарку, но, конечно, до Вани Пирожка ему было далеко, как до Джона Маклафлина. А тут — на тебе! — еще вот что получилось. Появился в Ванечкиной школе какой-то молодой лихой радиожурналист: ищу, мол, творцов энтузиастов-любителей. Ну, ему Ванечку и подсунули. А через пару недель все мы прямо обмерли от восторга: по радио наш Ваня выступил соло, исполнил танго и собственное сочинение «Метеорит» в стиле диско, от которого мы всегда млели. Триумф, можно сказать. В Ванечкину школу скоро потекли письма, само собой, прежде всего от разных красоток, поклонниц искусств. (Потом уже, задним числом, я вспомнил, что когда мы все вместе слушали всесоюзное радио — журналист, умница, Ванечку предупредил, — а после обнимали и тискали нашего Пирожка, то это делали все, все, кроме Гека. Он как бы потускнел, только я тогда не придал этому значения.)

Письма, как говорил, застенчиво улыбаясь, Ванечка, были в основном дурацкие: ахи, вздохи… Но от одной девочки — вполне серьезное: размышления о музыке, о судьбе диско и рока, о путях развития — серьезное такое письмо с примерами из жизни: она, эта девочка, просила Ваню о свидании, назначила день, час и место, и Ваня, как вежливый человек, собирался пойти. Но так вышло, что пойти он не смог, а времени, для того чтобы написать девочке, уже не было, и он попросил подвернувшегося Гека съездить на свидание, извиниться и перенести его.

Ну, Гек и поехал. Не знаю, что на него нашло, по крайней мере, он поступил неумно, даже глупо (я уж не говорю, что плохо). Может быть, толчком была изданная фирмой «Мелодия» чудесная пластинка Джона Маклафлина, которую эта милая девочка привезла с искренним поклонением в подарок Ванечке Пирожку. Может быть, даже когда он отыскал ее в толпе по приметам в письме и пошел ей навстречу, улыбаясь своей дивной улыбкой и маша рукой, он даже не успел сказать ей, что он-де Гек, а не Пирожок, а она уже воткнула ему в руки эту сногсшибательную пластинку и, опустив ресницы, сказала, это вам от меня, Ванюша, — не знаю, может, так оно и было, а может, Гек, не видя еще эту пластинку, все равно все заранее продумал, но он притворился, что он и есть лидер-гитарист Иван Пирожков. Главное — что ему помогло? Он еще из письма Ванечки знал, а девочка подтвердила еще раз вслух, что их встреча чисто творческая и на повторную встречу с мастером она не претендует. Ну, не претендует и отлично, значит, они (с Ванечкой) больше не увидятся и Ванечка не будет знать о подарке, а в письме о нем ничего не было. Так Гек и поступил: дескать, он и есть великий Пирожок, за подарок — огромное спасибо, не ожидал, тронут, а пути рок-музыки частично неисповедимы, частично же ему, великому Пирожку, после длительных и мучительных раздумий представляются вот какими. Тут-то уж Гек был большой мастер выступить, и в путях джаз-рока он, слава те господи, кое-что соображал, недаром смотрел в рот Ванечке, когда тот развивал свои идеи на эту тему. Словом, Гек сказал Ванечке, что задачу выполнил, но свидание не перенес, мол, Ванина поклонница сама еще раз напишет. А пластинку «Мелодии», где играет Маклафлин, естественно, забрал себе.

Соображаете, в чем разница радио и телевидения? Покажи они Ванюшу по телеку, никакой бы, мягко говоря, путаницы вовсе бы и не было. Девчушка нашего Ванечку с Ален Делоном не спутала бы.