Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 13)
— Мне не нравится этот тип, — говорю я Нинуле. — Вернее, эти типы за столиком наискосок.
— Ты боишься, что ты его убьешь?
— Наоборот, что он меня. Вернее — они.
— А за что?
— Ты очень красивая девочка.
— Спасибо. Из твоей школы, ну, эти?
— Вроде нет. А не из твоей?
Косой, точный, прицельный взгляд. Только женщины так и умеют.
— Нет, не из моей.
— Да ну их, — говорю. А у самого ощущение, что зря я поддался на Нинулины просительные взгляды, жесты и слова. Я кожей чувствую эту подлость в глазах, даже если она не сверкает, а так себе — маленечко мелькает.
Долго едим мороженое. Эти мальчики — вот уж удача — уходят.
Потом гуляем среди трусящих по Юсупову. До этой сумасшедшей оттепели и в начале ее пару дней шел мощный снег, довольно приличным слоем он лег на лед пруда, уплотнился, намок, но воды поверх него не было. На коньках кататься, конечно, было нельзя, но кое-кто спустился гулять и на лед. Нинуля и меня потянула туда. Кое-как мы перебрались через прибрежные воды и пошли к махоньким островам. Она сказала, что здесь очень красиво. Точка. И загадочно. Точка. Что здесь по ночам поют души замученных людьми головастиков, лягушек и тритонов. Точка. Верю ли я в души тритонов? Знак вопроса. А в души серых жаб? Знак вопроса. Она верит. Точка. С младенческих лет. Точка. Она любит животных. Точка. Любовь вообще самое великое чувство на свете. Точка. Самое-самое великое. Точка. Но они все-таки появились. Точка. Эти трое. Точка. Приближаются. Точка. Я еще надеялся поначалу, что это не они, но это они. Точка. Восклицательный знак. Многоточие.
— Чего они хотят? — Голос Нины — тихий, дрожит.
— Выглядеть в твоих глазах сильнее, чем я.
«Это не логично, — думаю я. — Абсолютно не логично. Они же ее этим не завоюют? Нет. Но и не это главное. Как они сами-то не чуют, что здесь нет превосходства в силе, их же трое? Все. Точка. Они рядом».
Я прячу Нину себе за спину.
— Чего желаете?! — Это мой голос. Грубый. Такой, какой надо. Мне уже не по себе. Ненависть это или страх?
— Ты нашего паренька обидел, — ехидно шепелявит длинный.
Мне даже полегчало.
— Это вы про пятиклассника?
— Н-не… Он из седьмого будет, — вякает второй.
Ошибся. Все ясно. Ложь. Повод. Надеяться не на что. Чем-то они похожи на стаю. Нет, здесь дело не в том, чтобы выглядеть сильнее, они знают, что их трое, поэтому сильнее они выглядеть не могут. Другая причина. А какая? Знак вопроса.
— Раздвиньтесь-ка. Разговор окончен. — Это мой голос. — Мы собираемся пройти. Не ясно?
— Ах, ах, нам не ясно.
— Брось, Боба, — говорит второй. — Нечего заводиться. Я вас подожду. — И действительно, валит куда-то в сторону.
— Теперь мне попроще, — говорю я. Нина сжимает мне плечо. — Раздвиньтесь-ка.
И тут же я получаю удар, сильный, но почему-то в плечо. Опоздал, теперь поздно закрывать голову. Да и не мастер я. Поздно закрывать голову. Я бью высокому прямо между глаз, получаю от второго сбоку такую плюху — искры из глаз. Меня уже давно не колотит, то противное волнение кончилось. А второй, гад, за чем-то нагибается.
— Нинок, назад, отойди! — кричу я. — А вам за нее, если что, ноги вырву. — Это я им тихо ору.
Кое-как я кручусь между ними. Оп-па! Я сбил-таки с ног длинного. Вот это удар, не ожидал! Именно в этот момент я получил чем-то по лбу, над глазом, — в момент радости. Длинного я сбиваю с ног еще раз, он встал как раз. И тут вижу: второй летит на мокрый снег — Нина засадила ему подсечку. И вырвала у него сломанный крюк от клюшки — он мне именно этим крюком и влепил. Оба подымаются, а уже далекие крики на берегу, милицейские свистки, эти двое моих чешут на берег, благо недалеко, в кусты. А с другого бока летит к нам отважная милиция, помедленней, чем хотелось бы, и в количестве одного человека. Но не в этом радость. Радость в другом. В том, что прибывший —
Я нелепо как-то начинаю отряхивать и с себя, и с Нинули несуществующий снежок: оба мы не падали.
— Опять ты? — говорит мой спаситель. — Да что же ты за человек?
— А какой я человек? — Голос вдруг у меня подсел. Как бы это поспокойнее? — Вы хоть что-нибудь видели? С берега-то?
— А что я должен был видеть?
— А то, что их трое было.
— Вроде бы двое.
— Да, двое. Один сразу ушел. Что же вы думаете: это я их? Двоих-то.
— Со стороны вроде бы да. Вытри кровь со лба (вытираю). Вроде бы они, двое, валялись.
— Это — да. Было такое. Благодаря… этой вот девочке. Но не я же начал.
— Подтверждаешь? — Это он к Нинуле обращается.
— Смешно. Конечно, да. Их же трое сначала было. Чего нам-то лезть? Особенно если я девочка.
— Причина драки была? — говорит.
— Может, у них была, толком я не знаю. У меня не было. Появилась, когда напали.
— Травма налицо. Надо бы дело заводить.
— Еще не хватало!
— Приметы их помнишь?
— Примета — хулиганы.
— Да-a, ты еще тот орешек.
— Какой ни есть, а не я начинал. Но, посудите сами, как это я один против троих полезу. Мы просто гуляли.
Почему-то отдал нам честь. Куда-то быстро пошел бочком со льда. Нина несколько раз на месте, потом на ходу поплевала на платочек и вытерла мне кровь под глазом.
— Больше ты меня не уговоришь. Гулять вдвоем.
— Конечно, надо всей компанией! — Все-таки проклюнулась ее основная, скрытая идея, что я ото всех отпал.
— Слишком ты красивая. Второй случай подряд. Я думаю, мама Рита права.
— Разумеется, она во всем права. Фантастика, а не женщина.
— Она считает, что тот пятиклассник тебя не обижал.
— А что же? Обижал, только я его не тронула, маленький какой-то.
— Не обижал. Ты ему понравилась. Это он так ухаживал. По-другому не умеет. Красивая ты, вот он и… Так что, похоже, мама Рита права.
— Хочешь, пойдем к тебе вместе и я возьму всю вину на себя.
— Какую еще вину? За что?
— У тебя же ссадина под глазом. Ясно, что драка. А виновата я. А ты защитник.
— Да ты с ума сошла! Хоккей! Только хоккей, глупая. Игра настоящих мужчин. Травмы — обычное дело. Надо же придумать такое! Ну и чудо ты. Иди-ка ты домой. Драка! Ну и умница.
Она чмокнула меня в щеку и испарилась — мы уже были в нашем дворе. Точка. Но не последняя.
Попробовать пошутить, что ли? Можно? Можно. Беда никогда не приходит одна. Так ли это. Не знаю. Но радость точно не приходит одна. Приходят их всегда минимум две радости.
Папаня меня не ждал — концерт. Любимый Митяй тоже: был весь в облаке нежнейших формул. Меня ждала мама Рита. Особый вид ожидания. Вместе с нашей милейшей Аллой Георгиевной. Нашей классной руководительницей и воспитательницей. Никакой иронии — именно милейшей. Честно, я таких людей не видел. Она почти плакала, когда кто-нибудь из нас получал, как она говорила, «дурные» оценки. В глазах ее часто стояла большая влажная пленка. Ее было очень жалко. Ее невозможно было не любить. Она нас любила. Всех. Одинаково. Для нее мы не делились на плохих и хороших. Она выглядела моложе мамы Риты и при этом опытнее, мудрее. Она была как вечная добрая учительница. Кто-то в школе из старшеклассников говорил (даже вроде фотографии показывал), что она, придя в школу после института десять лет назад, ничуть не изменилась: то ли сейчас была так же молода, как и тогда, то ли тогда была столь же зрелой — не разберешь. Даже наши тройки приводили ее в трепет, так она за нас переживала. Да, она понимала, она все понимала головой, что тройка — это оценка знаний, а не их отсутствия, и все же как для нее эта тройка была близка к двойке, просто ужас.
Она пришла к нам, чтобы вместе обсудить, как нам быть со мной.
Она смотрела на меня с тревогой и любовью, не видя, по-моему, мою ссадину под глазом. Мама Рита, конечно же, углядела эту ссадину с ходу.