Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 12)

— Хорошо ли рыба видит в воде приманку? — спросил я. — Ведь лед.

— Видит кое-что, — сказал Алеша. — В полном объеме ей это не обязательно. Важнее запахи, их она чувствует хорошо — это раз. Еще у нее есть для восприятия так называемая боковая линия, вдоль хребта, такие чувствительные точечки, ими она улавливает колебания.

— Колебания чего?

— Чего-либо. Пищи. Щука — мелкой рыбы, мелкая рыба — жучков, паучков… твоей мормышки с мотылем. — Без всякого перехода, с минимальной паузой, он добавил: — Но все-таки бескрайнее пространство — это прекрасно. Степь, океан, воздух — без ощутимых границ.

Особенно мне неясно было это его «но». В полумраке мастерской стали вспыхивать яркие очаги света — лампочки под металлическими маленькими абажурами, каждая на треноге; он включал их, быстро бегая пальцами по единой большой панели у себя за спиной, тюкая по кнопкам; сразу стало заметно, как стемнело на улице.

— А вас легко застать, если что? — спросил я, чувствуя, что, кажется, мне пора отчаливать.

— Сравнительно легко. Чаще я здесь. Вроде бы мы соседи, да?

Я кивнул.

— Хочешь уйти?

— Надо, — соврал я.

— Счастливо. Ну, теперь, как говорится, дорогу ты знаешь. Милости просим.

На улице меня буквально болтануло ветром. И шел откровенный дождь. Для зимы явно какое-то безумие. Как это может быть в природе? Ведь невозможно представить себе нечто подобное летом — неделю чтобы шел снег в июне месяце.

Дома, наверное, папаня тихонечко бродит в мягких домашних туфлях, отмеряет взмахом пальца ритм — готовится к концерту. Счастливчик Митяй витает в облаке формул, сидит за столом, голову втянул в плечи, в мягких туфлях. Скоро придет и тоже залезет в свои мягкие туфельки с помпончиками мама Рита. Пол гладкий, чистейший, как полированный. Всем моим домашним я несу подарок — очередную тройку. Нда-с. Не тянуло меня домой, нет.

13

И я законсервировался. Я плыл по течению — безвольная такая пылинка. Именно то и происходило, что я в себе откопал: Региша жила во мне, ходила на цыпочках, пари́ла, как птица, пела, танцевала, плакала, часто плакала — жила, но я не делал попыток увидеть ее и отдать ей кассету, я боялся, как огня, боялся встречи: вот кассета! благодарю; не за что; благодарю; да не стоит; до свиданья; до свиданья; благодарю. Этого я просто боялся. Дважды еще, каждый раз решая, что это в последний раз, я прослушивал кассету. И снова, сильнее, чем в других точках ее голоса, я обмирал, задыхался почти, когда она говорила, что была счастлива, когда незнакомый человек сказал ей, что она больна и ей нужно лечь. Неужели это был я, неужели имелся в виду я, неужели? И в то же время — ну, разумеется, а кто же еще? Не два ведь похожих, сходных случая рядом, ведь так? Но почему тогда «незнакомый»? Мы же знакомы. Можно было, не думая, произнести «один человек», «один», а не «незнакомый». Какая цель? Если уж не говорить «один знакомый», то просто «один». В крайнем случае можно было так специально выразиться, зная, что я все это услышу. Но она же не знала. А предположи она подобное, что хоть кто-то ее услышит, — все, было бы молчание, глухое молчание, никаких кассет, никаких записей — глухая стена. И кроме того, что Региша просто жила во мне, сама по себе, такая, какая есть, дико как-то ныло сердце именно от мысли, что я, хоть ненадолго, мог заставить ее ощутить счастье. Ну конечно, «заставить» — это такое условное выражение, Региша, счастливая, из-за меня — о, это держало меня, как колючей проволокой, посильнее, чем то, что я просто не мог без нее.

Загадка, все это темная загадка! Раймонда наша прелесть, а Рита явная же красавица, кинозвезда, и глаза какие! А какая симпатичная, нет, даже больше, чем симпатичная, наша Нинуля. И еще много девчонок, от которых может дух захватить! Не захватывает. И как это — я любил ее, а сам не знал? Жил спокойно? Ведь все события уже произошли. И встреча под дождем во дворе, когда она читала книгу, и диетическая столовая, пепси, канал.

Все это уже было, а я жил спокойно. Неужели все дело в неживой кассете, которой вполне, вполне, вполне могло и не быть. Голос, когда-то записанный на пленку! Надо же!

Что мне еще помогало? Я имею в виду — что мне еще помогало плыть по течению и не предпринимать никаких шагов? А вот что: Региша не появлялась во дворе. Там, где стыла под холодным дождем обнаженная нимфа, часто сидела эта гопа: Стив, Венька Гусь со своей гитарой, Галя-Ляля, Ираида, Брызжухин, Феликс Корш, — но Регины не было. Я косил глаза, проходя мимо них, но ее не видел. А раньше видел, не часто, но видел. И ни разу не встречал ее много дней подряд просто одну, во дворе, на улице, в магазине. Не уверен, но допускаю: встреть я ее, мог бы произойти мой рывок, рывочек, так сказать, — заговорил бы с ней, понесло бы. И я боялся такой случайной встречи, прямо иногда — страх какой-то. Я догадывался, что если так и произойдет, то это тоже будет — плыть по течению: что-то я скажу или сделаю, но опять-таки не по своей воле, без всякого принятого решения, так просто, из-за случайной встречи. Такие вот пироги в сметане, дорогой наш Егорушка Галкин.

Мои-то как чуяли, что я несколько не в себе. Не мои домашние, а Нинуля и ребята. Встречались, конечно, но я был как бы на бегу — привет, привет, ну, как там она, жизнь, забегай, отлично. И все. Пирожок тот был просто умница, улыбался мне, как ни в чем не бывало, каким-то образом больше других догадываясь, что я к ним вовсе не охладел, а попал в какой-то психологический зажим.

Нина, правда, изобрела свою тактику, но при этом, я уверен, не хуже, а то и лучше других понимала, что меня дергать не надо, а просто, может, как-то влиять на меня, чтобы я не мрачнел выше нормы.

Она забегала ко мне приблизительно раз в три дня, сидела, улыбалась, хорошенькая — не передать. У меня дома давно ее полюбили. Главное, — она не пыталась вернуть меня, как мне казалось, в круг нашей компании, просто старалась незаметно для меня куда-нибудь меня вытянуть и делала это аккуратненько, а говорила чаще всего о Митяе — цены ему, дескать, нет, и мальчик он дико симпатичный.

Я объяснял ей, что все это, может, и так, но никакой его личной заслуги в этом нет.

— Не скажи, — возразила она. — Он создал себя трудом. Это хоть и общее выражение, но верное. В данном случае — верное.

— Какой уж там труд? — сказал я.

— Самый что ни на есть настоящий труд. Одно только жаль — он явно пересиживает за столом. Жизни не знает. Ты теперь под него работаешь, да? Тебе, Егорчик, надо бы встряхнуться.

Это она так подводила меня к мысли пойти поболтаться хотя бы просто с ней одной. Я же потихоньку гнул свое, тем более что ей Митяй был так интересен, ну, просто ужас.

— Здесь дело не в труде, Нинок, — говорил я. — Труд тут минимальный, даже моих бы усилий хватило. Просто суперталант.

— Поясни.

— Поясняю. Знаешь такой метод? Молодая женщина, я и слышал, и читал, когда она в положении и ждет ребенка, начинает ходить по музеям, скажем, в Эрмитаж. Каждый божий день, как заведенная. Глубоко впитывает в себя прекрасное. И вот результат. Рождается мальчик или девочка довольно красивые. Когда мама Рита должна была родить Митяя, она, — впрочем, как до, так и после этого — была без ума влюблена в мир формул и в логику, в том числе и в математическую. Доходчиво ли я объяснил?

— Вполне, и все равно как-то не верится, что твой Митяй выиграл математическую олимпиаду, палец о палец не ударив.

— Отчего же. Он ударил. Но ударил всего пару раз, с легкостью и абсолютно верно. У него природа такая, как хороший слух и голос у певца. А у него этот слух блестящий, да и голос.

— Однако петь все равно приходится учиться, даже людям с отличным слухом и таким же голосом.

Чем-то Нинуля напоминала мне маму Риту: такая же хватка.

Я сказал:

— Права ты или нет — я сдаюсь. Чего ты хочешь?

— В общем смысле?

— В общем.

— Хочу пойти с тобой в кафешку, в мороженое. Ты давно не угощал меня крем-брюле.

— И соком? — спросил я.

— И соком.

— И… чем еще?

— Все «и» кончились. Мороженое и сок — неужели жалко, Егорушка?

— Не жалко, — вяло сказал я.

— Ну проветрись. Я же вижу, что ты не жадный, а просто засиделся. Ты очень даже добрый, оч-чень. Ты хороший, ведь верно?

— И куда? — Это мама Рита. Довольно сухо.

— Да вот… — говорю.

— А яснее?

— Тетя Риточка, это я его забираю.

Нинуля «включает» на полную катушку свою улыбку.

— С тобой можно, моя лапушка.

Они переглядываются, улыбаются друг другу каким-то особым образом. Не описать, но я чувствую. Для меня, для нас у Нинули другой набор улыбок. У них же какой-то свой код, масса информации во взгляде, масса понимания. Как бы это скаламбурить? У них настолько общий пол, что возраст их совершенно не разделяет. Нет, действительно: у нас, у мужчин, разница в возрасте куда заметнее. У них же что-то вроде заговора, общие идеи, что в тринадцать лет, что в тридцать три. И они, эти общие идеи, способны сфокусировать и выразить в одном понятном и общем для них взгляде. Не могу сказать, что я много думал об этом, но чувствуется, что женщины — это особое государство.

…Сидим в кафе-мороженом возле Юсупова сада, того сада, где пруд, где бегуны трусцой и гуляющие. Говорим о чем-то туманном, не помню о чем. И вот этот взгляд, от которого я цепенею. Не Нинулин, конечно.