Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 11)

В общем, с Юликом было хорошо, уютно как-то. А с Ритой Шепель было просто замечательно. Не знаю, сумею ли я это толково объяснить, но ничего в ней особенного, кроме внешности, не было: ум — нормальный, учится — средне, вроде бы все как у людей. Но внешне она была невероятно красивой — действительно кинозвезда: зубки, губки, рост, блондинка, ну просто все. Но главное, у нее были невероятные какие-то глаза, не то чтобы просто красивые (хотя и красивые), а именно что невероятные: огромные, серые, всегда очень-очень широко раскрытые, будто она постоянно чем-то даже удивлена. Не знаю, хорошо ли в этом признаваться, но мне нравилось смотреть ей в глаза, ну, не чтобы глаза в глаза, как в гляделки, кто кого переглядит, а просто глядеть ей в глаза, рассматривая каждый серый глаз, какой он красивый. Удивительно, глаза ее были именно серыми, чуть-чуть зеленоватыми, самую малость, но иногда они меняли цвет (как некоторые камни — я читал), меняли здорово: вдруг становились явно зелеными, иногда зелеными с голубым, а иногда даже — я не вру! — коричневатыми, почти темными. Можно подумать, что Рита позволяла мне так вот запросто смотреть ей в глаза? Ничего подобного, просто увидеть все это было действительно легко: они были ужасно открытыми, ужасно огромными, и она ими (трудно в это поверить) очень редко моргала (или мигала — не знаю, как правильней).

Так вот, даже такие люди, как Юлик и Рита (а были и еще личности что надо), не могли улучшить мое настроение в эти дни: я будто съежился. И Ритка это заметила и сказала, что я не в своей тарелке.

А Юлик говорит:

— А в чьей, Рит, в твоей он тарелке, что ли?

Она засмеялась своим волшебным смехом (забыл о нем сказать, а следовало бы) и ответила:

— Он, по-моему, вообще выпал из тарелки, как птенчик из гнезда.

Я говорю:

— Тебе меня жалко?

Она сказала:

— Оч-чень.

Я спросил:

— А можно, я посмотрю с полчасика в твои глаза? Может, легче станет? Может, мне полегчает?

— Можно, — говорит, — тебе все можно.

— Ты в него влюбилась, да? — спросил Юлик. — Осторожно! Ответишь, когда перейдем улицу.

Мы пролетели по лужам проезжую часть прямо перед носом шикарной машины, голубой и длиннющей, и остановились возле какого-то кино.

— Так влюблена или нет? — спросил снова Юлик. — Мы же уже вышли из школы, говори громко и открыто.

Рита сказала громко с расстановкой:

— Егор — очень — симпатичный — но — я — в — него — не — влюблена.

— Зря, — сказал Юлик. — А почему?

— Чует мое бедное сердце, — сказала Рита, — он любит другую.

— Это не объяснение, — сказал Юлик.

— Усекли, братцы, что сказала на переменке Алла Георгиевна? — спросила Рита. — В школе для девочек будет открыт кружок, вязальный, вязать. О, да вам это неинтересно, явно прослушали.

— Ты запишешься? — спросил я, чтобы не выглядеть очень мрачным.

— Со всей стремительностью, — сказала Риточка.

— А смысл? — спросил Юлик.

— Хочу быть настоящей хозяйкой. В сущности, если вдуматься, женщина по-настоящему, кроме всего прочего, просто обязана создать полноценную семью. А я как раз и хочу создать полноценную семью. Это моя мечта.

— Вязать для этого не обязательно, — сказал я.

— Конечно. Но так лучше. Свяжу ему свитер.

— Кому — ему? — Это Юлик спросил.

— Мужу. Сыну. Им.

Юлик сказал:

— Умница. Сообразила. Люблю точность.

— Ты чего, Егор? Чего ты остановился и стоишь, как пень?

Я смотрел на номер дома, не понимая, чем он меня притягивает.

— Это уже выше нормы обычного любопытства. — Голос Юлика шел мягко, как бы из ватного тумана. — Я засек время — уже прошло две минуты. Ау-у, Егор!

Я очнулся.

— Погодите, братцы, — сказал я, — погодите-ка. Что-то здесь или не так, или очень так. Я сейчас. Минуточку.

Я полез во внутренний нагрудный карман куртки и нащупал там эту бумажку, клочок. Дом номер сорок девять — это на бумажке, но и на доме тоже. Таким образом… Я снова сунул нос в бумажку. Название улицы в ней и на железном номере дома совпадали. Это был адрес того самого, странного усатого Алеши, с которым мы схлестнулись возле канала Грибоедова на почве необыкновенности моей дюралевой трубы.

Что-то вывело меня именно и прямо к его дому.

Я сказал моим ребяткам, что для похода в кино не гожусь, отпадаю. Юлик сказал:

— Я один с Ритой не останусь. Обязательно какие-нибудь прицепятся. Она красивая. А я один. Побьют.

— Отбивайся напряжением воли, — сказал я. — Только без рук.

12

Он был дома. Открыв мне, он несколько долгих секунд рассматривал меня на пороге, я спросил, не узнали, и он сказал, отчего же, очень даже узнал, а рассматривает меня так потому, что что-то во мне изменилось — какая-то тень на лице, печать печали, добавил он. Я проглотил внезапно набежавший комочек в горле.

Минут через десять мы уже пили чай, черный, с сушками. Собственно, это была не квартира, а мастерская, огромная комната с предбанничком, туалетом, душем и газовой плитой. Пол из длинных, некрашеных, слегка прогибающихся и поскрипывающих досок. Маленький приемник, маленький телевизор, холодильник. Бездна столярных и прочих инструментов, электродрель, электроточило, тиски, станок токарный, небольшой, бездна же деревянных и дюралевых планок, доски, дюралевые трубки, само собой, кисти, краски, карандаши, бумага, а еще фотоувеличитель, проектор для слайдов… Алеша был промграфик, промышленный, стало быть, график; коробки, этикетки, но и конверты пластинок, плакаты, книжная даже графика, иллюстрации.

— Что-нибудь блеснуло в голове? Поэтому заскочил? Или, наоборот, как мы и говорили, в поисках идей?

— Если честно, не то и не то. Шел по улице, даже не думал, где именно я нахожусь, и вдруг стал по стойке «смирно» минут на пять. Вцепился глазами в номер дома — и стою. Чего вцепился — не ясно. Дом незнакомый, номер незнакомый. Вдруг осенило — полез в карман, нашел там тот ваш клочок с вашим адресом. Все совпадает: и улица, и номер дома. Ну и зашел.

— Очень чистый внутренний ход, — говорит. — Сплошная интуитивистика. Голоден? Или я уже спрашивал?

— Не спрашивали. Не голоден, — говорю.

Он сказал, подбрасывая и ловя сушку:

— Занятный ход. Затормозился у совершенно незнакомого дома. Было неосознанное внутреннее побуждение. Казалось бы, теперь уже должен был вылезти наружу мотив, скрытая, может быть, до этого причина. А ее нет. Или есть?

— Нет, — согласился я. — А может, она все-таки попозже, но вылезет. Может быть, даже, когда я уйду.

— Есть разные, впрочем, вероятности. — Он тоже согласился. — Однажды я, живя на острове Валаам, написал пастелью портрет своей дочки в какой-то придуманной мной красной шапочке с козырьком, какой у нее никогда и не было. И точно — такой не было. Но вот я вернулся, а она носится по квартире именно что в такой вот шапочке. А что ее раньше у меня перед глазами не было — это факт. Жена сказала, что шапочку купила за неделю до моего возвращения с острова. Одновременно я вспомнил, что закончил портрет дочки ровно неделю назад. Что ты на это скажешь?

— Ничего. Но это хорошо.

— Я тоже так думаю. Это в той или иной форме сосуществование близких душ.

Было ощущение, что вместе с чаем в меня вливается некоторое дополнительное тепло, где-то там теплело, где, судя по всему, полагается быть сердцу. Стало лучше, почти хорошо. Он говорил со мной так, будто мы родились оба в один год или в годах по соседству. Он не подлаживался, не подыгрывал мне, — этот метод я знаю, сталкивался с ним. Он для такого метода не годился, совсем другой тип поведения, это я легко сообразил еще при знакомстве на канале Грибоедова.

Одновременно я почувствовал, откопал в себе какой-то малюсенький напряг и подумал, что он ясно от чего: мы с усатым Алешей были, в сущности, незнакомы и получилось бы гораздо проще, если бы у меня был повод для захода, какая-нибудь, так сказать, разговорная тема, пусть даже белиберда, ерундистика — а ее как раз и не было. Конечно, черт побери, когда вдруг встречаются родственные души, они могут с ходу говорить взахлеб о чем попало, и, может, мы и были эти самые родственные души, не знаю, но я-то был явно не в той форме, чтобы разболтаться, да и вообще я, кажется, не балаболка. Алеша, тоже не скажешь, что был говоруном, но все-таки, мне показалось, ему было полегче, чем мне, болтал он со мной без затруднений. Спросил даже, к моей безумной радости, о моей успеваемости, но и это у него получилось как-то нормально: не дежурный вопрос к маленькому мальчику, когда просто не о чем говорить, а вопрос мимоходом, но вроде бы по делу, с таким вроде оттенком, мол, как живешь, как жизнь-то складывается. Может, она складывается ничего себе, а может, и пополам, резко пополам, будто тебе в поддых дали; мне показалось, что он углядел, что со мной скорее происходит второй вариант.

Потом мы с полчаса говорили о моей трубе из жесткого дюраля. Алеша тоже купил себе несколько таких же. Пожалел еще, что я взял себе маловато, всего одну. (Теперь уже, задним числом, я удивляюсь, почему он тогда, в тот мой приход к нему, не заговорил — а о чем мы только не говорили, — о самом главном, о том, что потом стало частью моего сказочного существования, не заговорил о… впрочем, сейчас еще рано об этом.)

Я рассказал ему о том, как ездил побродить по льду, смотрел, как ловили рыбу, вернее, пытались поймать.