Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 10)

Я задумался и честно сказал, да, оно было плохое, это настроение, оно было поганое.

— Дальше я не настаиваю, — сказала мама Рита. — Дальше думай сам. Не исключено, что в тебе была лишняя отрицательная энергия и ты этому пятикласснику подарил кое-что за Нинулю (на это «за» она нажала, как, впрочем, и на последующее «от»), а также кое-что от себя. Как бы вот мне, Егору Галкину, плохо — пусть и тебе будет плохо. Некий излишек своего «плохо» подарил. Покопайся-ка в себе.

Вообще, весь этот разговор с мамой Ритой, ну, ту его часть, которую я здесь изобразил, я провел уже с легкой почти душой, она, мама Рита, помягчела. Самое же начало его, вскоре после того, как обожаемый товарищ милиционер приволок меня домой (впрочем, он меня не волок, раз уж я сам смиренно и спокойно назвал свой адрес), — самое же начало этого разговора было малоприятным: учусь я чрезвычайно средне, занятия изящным рисунком меня отнюдь не облагораживают, может быть, даже мешают моим занятиям школьным, вечно я где-то — неизвестно, где еще, — болтаюсь. Не исключено, что по темным дворам, и — нате вам — издевался над человеком, который меня и младше и послабее.

Словом, вначале она крепко за меня взялась, и я долго, иногда только похмыкивая, ждал, когда она избавится от лишнего жара, чтобы мне хоть что-то сказать в свою защиту. Мне предпочтительней было, само собой, перевести весь разговор, так сказать, «в плоскость» (мама Рита) спора, хотя, честно говоря, спорить с ней было трудно, она умела здраво рассуждать и главное — с годами приучила меня вот к чему: уметь слушать в споре своего собеседника и особенно — все время следить за тем, не пытаешься ли ты сам, одержимый в споре своей идеей, подгонять логику под эту идею и возражать своему противнику в споре только потому, что возражать надо, хочется, не считаясь как бы с его доводами.

Представляю, каково было людям вокруг нее, когда она была еще девчонкой моего возраста, жила в малюсеньком городке, как теперь, говорят «в средней полосе России», полдня, если не больше, шастала по речке босиком, с грязными ногами, ловила рыбу, приучалась вести домашнее хозяйство, может быть, еще и в куклы играть не бросила, а уже имела склонность говорить, когда надо, связно, толково, убедительно и доказательно. Надо думать, была же эта склонность и черта у нее в детстве, не просто же потом в Ленинграде настрополилась, ведь так?

Она у себя в своем маленьком городке проходила «за артистку». Дед с бабкой были почему-то против такой ее карьеры, и, окончив школу, она буквально (оставив толковое, я думаю, письмо своим старикам) сбежала в Ленинград, чтобы поступить в театральный и стать артисткой.

По причине, не ясной маме Рите до сих пор, конкурс она не прошла — все завалила. Под горячую руку, чтобы не возвращаться к тому же, на свою тихую речку, потерпев поражение, она стала сдавать экзамены (а в театральный экзамены прошли пораньше) в институт, куда вроде бы поступить было вовсе уж не менее трудно — в политехнический. Экзамены она сдала блестяще, ее приняли, но самое поразительное, что, поступив, она, не бросая своих артистических наклонностей (вечера там, спектакли, капустники), бешено увлеклась наукой — с головой в нее ушла. Как говорит она сама, нашла необыкновенную красоту и гармонию в мире чисел, букв и формул. И вот эта река прекрасных чисел понесла ее, захватив целиком, но, как видно, не на все сто процентов (нет, не так, скорее всего, даже больше, чем на сто, но был еще запас и других сил), понесла ее эта река науки, и где-то там, в серединке этой реки или поближе к устью (то есть маячившему впереди диплому), на песчаной косе оказался робкий тихий такой (на первых порах «икс») молодой человек с саксофоном-альтом в руках — мой папаня. Дальше они поплыли вместе, не буквально, конечно, по реке науки или там, реке музыки, а просто, так сказать, по реке жизни, потому что, как сказала однажды мама Рита, для нее река науки — это и есть река жизни, как для папани река жизни — музыка.

Она, мама Рита, вполне заставила меня призадуматься, так нередко бывало, хотя она и не знала об этом, я ей не говорил. Действительно, может быть, наказывая этого сопливого пятиклассника, я перегнул палку? Может, мне самому было так худо, что я сгоряча добавил ему лишку? Мол, мне не сладко, так покушай и ты этого.

Да-а, здесь следовало поразмыслить: не хотелось быть подлецом, а объяснять все чем-то вроде бы хорошим и правильным — только защитой Нинули.

Звонок в дверь! Кто бы это мог быть, к кому и по какому такому поводу, если у Митяя и папани свои ключи?

Н-да-с, все ясно. Ясно, к кому. Непосредственно к маме Рите, хотя доставать будут именно меня. Заход с другого фланга. Милейшие люди, родной отец и родная матушка этого несчастного пятиклассника, который, само собой, отродясь не ел грязного снега и даже ничего подобного от жизни не ожидал.

Так что пришли именно по этому вопросу.

Теперь ясно что будет. Ситуация была такая, как и была (ну, эта с пятиклассником), ничего с их приходом не изменилось и не добавилось к ней самой, все мы с мамой Ритой уже обсудили, но только за счет захода этих родителей, которые, ясное дело, не такой жизни желали своему милому чаду, я в большей степени, чем раньше (хочу я этого или нет), превращался в глазах мамы Риты в человека с дурными наклонностями, на которого, само собой и как видно, двор и улица влияют посильнее, чем умные разговоры и занятия изящным рисунком.

11

В тот гнилой какой-то, мокрый день, когда я оказался на льду залива и, хотя бы мысленно, ощущал себя зимним рыболовом-удильщиком, а после двинул, как намагниченный, за парусом буера, — в тот день я достаточно четко сформулировал новое качество моей жизни. Не всей, конечно, жизни, но той, которая была теперь тесно связана с Регишей. Впрочем, это все рассуждения, попытка четко мыслить: на самом деле, разумеется, это было новое качество именно что всей моей жизни, потому что то, что я почувствовал к Регише, и была вся моя жизнь, остальное было куда менее важным или даже вовсе неважным, просто я делал вид, что и это кое-что для меня значит.

Я знал, кожей чувствовал, что мне нужно избавиться от этой кассеты с ее голосом, и не просто избавиться, не просто швырнуть ее в космос, а именно вернуть ее Регише (я был уверен, что ей без кассеты неспокойно, что она как бы ищет ее), но вернуть — не то чтобы подойти и отдать, а… как бы это сказать — подойти, отдать, а дальше, чтобы мы пошли куда глаза глядят вместе. Только так. И я вполне себе отдавал отчет в том, что жить спокойно с этой кассетой я не могу, а как ее вернуть (именно так, как мне хотелось вернуть), — я просто-напросто не знаю. Я не мог, не умел ничего выбрать и понял, что жизнь так и пойдет: по течению, сама по себе, как уж получится и наверняка неспокойно. Очень неспокойно. Мне было тяжко на душе и одновременно противно оттого, что я ничего не могу решить, выбрать сам. Я очень хорошо почувствовал в эти дни, что вот ведь как странно: мама Рита, папаня, Митяй и я — очень монолитная такая группа, все мы друг с другом связаны — не разорвать, и при этом у каждого из нас своя линия, своя проблема, и они, эти линии, если говорить об этом строго, словами мамы Риты, существуют «автономно» и никак «не перекрещиваются»; каждый живет все-таки сам по себе.

После того как я прослушал кассету, я немного отделился от своих ребят и девочек и некоторое время жил как бы один, один со своей тайной. А может быть, и не со своей, а с нашей — моей и Региши — тайной, но один.

Через силу, не с полным каким-то вниманием, без всякого, само собой, восторга я сидел на уроках в школе и за уроками дома и в любую минуту готов был сорваться с места и просто бродить по городу. Брожу, останавливаюсь, гляжу несколько минут на витрину, не замечая толком даже, что в ней: фототовары, рыболовные снасти или тончайшие почти прозрачные платья на странных полуживых манекенах, — и бреду дальше — глупейшее занятие, если вдуматься.

Можно даже сказать, что в эти дни я больше контачил со своими ребятами из школы, раз уж я своих, дворовых, как бы избегал, а в школу — избегал я ее или нет — все равно приходилось ходить. Если не касаться моего не очень-то нормального состояния, когда мне было почти ни до чего, в школе (я имею в виду в классе) тоже были кой-какие вполне достойные люди, и ребята, и девочки. Кого бы я выделил прежде всего? Из ребятишек, пожалуй, Юлика Саркисяна, а из красавиц — Риту Шепель, действительно, красавицу. Юлик был тихим и при этом (ну, на зависть!) очень веселым человеком: морда серьезная, а глаза все время улыбаются. Все ему было нипочем. На уроках, на любых предметах, он каждую минуту рисовал бесчисленные треугольники, квадраты, многоугольники, разные призмы, пирамиды, тетраэдры, октаэдры, сложным образом их соединяя, — и при этом очень крепенько успевал по всем предметам. И уроки он, кажется, вообще не делал. Я спросил его как-то, а почему, собственно, ему бы не заделаться отличником. «Ну? — говорит. — А цель?» — «Дома все будут счастливы». — «А они и так счастливы, — говорит. — Они и так меня любят. Ни в чем не отказывают». — «А в чем именно не отказывают?» — «Ни в чем. Не хочу делать уроки — не заставляют». — «Отличником будет легче в институт поступить», — говорю. «Ай, — говорит, — поступлю. А не поступлю — мои не обидятся. Им все равно, кем я буду, хоть водопроводчиком, лишь бы мне было хорошо. Они меня любят, я же говорил». Я спросил: «Юль, а как тебе удается неслабо учиться, а ты даже уроки не делаешь?» А он сказал: «Через несколько лет у нас будет предмет «психология» — тогда поймешь». — «Ну а сейчас намекни хотя бы», — говорю. А он мне ответил: «Помнишь, ты мне пытался кое-что объяснить про пальцы, ну, что если их пять штук показать, то мы определяем, что их именно пять вовсе их не пересчитывая, помнишь? Так вот это говорит о том, что есть два способа решить практическую задачу: пересчитать эти пальчики или увидеть как бы разом. Верно? (Я кивнул.) Для меня то же и в учебе. Конечно, я могу, как все нормальные люди, прочесть текст глазами, понять что-то и запомнить, а могу и разом увидеть, ну, таким внутренним оком, понял?» Я говорю: «Ты ненормальный, да? Ты так считаешь?» Он говорит: «К счастью — да».