Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 9)
…Я вышел из электрички, когда надоело сидеть. Собаки рядом уже не было, вообще было почти пусто в вагоне.
Залив я всегда чувствую кожей, мне ничего не надо было спрашивать, думать, ориентироваться; не глядя почти по сторонам, я сошел с платформы и по улице, перпендикулярной железнодорожной ветке, побрел сначала пряменько, а потом по горке вниз, вниз — к заливу.
Снег был серый, ноздреватый, на дороге кое-где лужи, три шоссе, которые я пересек по дороге к заливу, были мокрыми, с мокрыми рыжеватыми кусками снега по краям. Кругом гуляли вороны, сырые какие-то.
Выйдя на лед, я догадался, что основная тропа в глубь залива по льду, наверное, правее меня: здесь следов было мало. Осторожно я пошел к первым торосам невдалеке от берега. Там, где снег лежал более толстым слоем, под ним была вода; я шел, стараясь находить участки чистого без снега льда, он был совсем немного мокрый, шероховатый и нескользкий. Торосы были невысокими, но только с трудом перевалив через них, я увидел покрытый льдом залив почти до горизонта, до фарватера: впереди меня и правее чернели точечки и полоски рыболовов.
Я добрел, осторожничая, чтобы не замочить ноги, до основной, натоптанной тропы и пошел прямо в залив. Справа от тропы впереди меня, метров через триста, сидел на отшибе одинокий рыбачок — и я дунул к нему.
Я подошел к нему, постоял немного рядом, потом поздоровался.
Подняв на секунду лицо от лунки, он кивнул мне. Лунок у него было три. В двух (я увидел) слегка погруженные под воду стояли два поплавочка. Сам он старательно колдовал над третьей; удочка с кивком и мормышкой на конце лески — никаких поплавков; он то поднимал удочку почти до уровня подбородка, то опускал к самому льду, сообщая при этом рукой мормышке легкую дрожь, — но поклевок не было.
— А у этих что там? — Он кивнул в сторону рыболовов, которых я давно прошел.
Я пожал плечами.
— Не видел?
— Не спрашивал, — сказал я.
— А руками-то они машут? — спросил он, и я понял, что он имеет в виду: не машут ли они, как крыльями, руками, выбирая метр за метром жилку с рыбой на конце, то левой рукой, то правой.
— Не машут, — сказал я. — А у вас как?
— Худо. Утром брала немного.
— Окуни?
— Плотва.
Он встал с ящика, снял почему-то шапку (молодой совсем, подумал я, загорелый), достал из ящика термос, свинтил стакан, вынул пробку и на лил чаю.
— Выпей-ка. Не замерз? — спросил он.
— Да нет.
— Выпей-выпей. Чай неплохой, индийский, со слоном.
Я отпил несколько глотков, промямлил «спасибо» и вернул ему стакан.
— Хочешь, полови, — сказал он. — Бери удочку.
— Да нет. Я не умею. Не ловил никогда.
— Тогда плохо. Начинать лучше, когда ловится. А то вот уже больше часа ни одной шевелёнки.
— Ни одной «чего»? — Я не понял.
— Да, не пошевелила ни разу, ни поплавок, ни кивок.
— Что это? — спросил я обалдело. — Неужели по фарватеру идет?
Он повернулся, глядя, куда я тычу рукой и засмеялся.
— Это не яхта. Это буер. Они же прямо по льду шпарят. Как на коньках. Но с парусом, конечно. Сам видишь.
Да знал я, что такое буер, просто был в каком-то странном психическом поле: не все верно соображал.
Будто кто на веревочке меня потянул: не глядя под ноги, молча, я двинул, как завороженный в сторону мчащегося буера. Он летел легко и быстро, скользил, будто по маслу, удаляясь все дальше и дальше. А я шел и шел в его сторону, уже потеряв его из виду, и шел наподобие заведенного механизма до тех пор, пока не вломился в старую снежную стенку, которую кто-то сложил, чтобы прятаться за нее от ветра во время ловли.
10
Я сказал:
— В конце концов, не очень-то я и виноват, а может, и вовсе не виноват, скорее всего, это просто наследственность, я весь в тебя.
Она говорит:
— Это все разговоры в пользу бедных.
Я ответил ей, вроде бы, вполне резонно:
— Ничего подобного. Чего от меня требовать, если иногда проявляется мой взрывной характер? У тебя же взрывной характер?
— Ну и логика, — говорит. — Надо стало — и давай подстраиваться под мой характер. С таким же успехом, по твоей логике, можно подстраиваться и под отцов характер, ан нет, сейчас это тебе невыгодно.
— Не «невыгодно», а не логично, — говорю. — У него не взрывной характер (да уж, вздохнула она), а у меня взрывной. И у тебя взрывной. Где же мне искать наследственность? Что я, не помню, что ли, эту историю?
— Какую еще историю?
— Ну, с котенком.
— Ох, да пропади она пропадом. Она с твоей и рядом не лежала.
— И ничего подобного, очень даже лежала. Ты думаешь, я не помню? Тебе, значит, было одиннадцать лет, и ты увидела случайно, как ваш учитель географии мучает котенка, ведь так?
— Да, так, ну и что?
— Нет, я в том смысле спрашиваю, не путаю ли я чего. А так-то, я уверен, я все помню. Ты подняла на ноги всю школу, ходила и всем говорила, что он типичный мучитель, или вроде того. Ты же никому покоя не давала, и дирекции, и учителям. Уволили же его в конце концов? И за что уволили? Даже не за то, что педагог, а мучает животных, а из-за того, что ему уже проходу не было, во всех школах вашего городка знали, какой он человек. Ему, кажется, вообще пришлось уехать из вашего городка — работы-то ему не давали, раз он такой заметный.
— Так, — сказала мама Рита. — Теперь вывод.
— А то и вывод, что ты — характер особый, а яблочко от яблони…
— Нет, надо же сравнить такое! Я выступила в защиту животных, а точнее, даже не
— А за что? — говорю. — За что он его заставил есть снег? То есть я.
— Этот пятиклассник во дворе, видите ли, позволил себе дернуть за косичку вашу Нинулю. Да это вообще детские шалости. Обычные. Да она, может, ему просто нравится, а как это выразить по-другому, он не знает. У детей это часто: нравится девочка — надо ей язык показать или ножку подставить. Эко диво!
— Да-а, — сказал я. — Не ожидал.
— Чего не ожидал, ну чего не ожидал-то?
— Будто нет другого взгляда на такие вещи. Да сама же вечно твердишь нам о пристойности, о человеческом отношении к женщине.
— Вон куда загнул!
— Ну и загнул. Нинуля новенькая, Нинуля девочка. А он хам. Мелюзга поганая, пятиклассник, а уже хам.
— Да? А мне приятно слышать? Он, говорит милиционер, сын-то ваш, да ты сам все слышал, и говорит тому: ешь, ешь снег, ешь грязный снег, а сам держит его за край пальто и за воротник и тычет носом в черный сугроб. Виданное ли дело, Егор?!
— А что бы ты хотела?
— Ты же над ним издевался, ты его унижал.
— Вот именно. А я считаю, что это именно он ее, как девочку, унижал. Если бы я ему мораль прочел или бы заставил извиниться — это маловато рядом с его проступком. Пусть я его унизил, но он будет помнить,
— Ты считаешь, — говорит, — что все поровну получилось: сколько он Нинуле, столько и ты ему, да?
— Да.
— А я считаю, что с твоей стороны этого получилось многовато, так сказать, с верхом. Боюсь, что твой пятиклассник, особенно если ему Нинуля нравится, запомнит не то, как он себя вел, а то, что над ним издевались. И еще…
— Что же — еще? — говорю.
— Загляни-ка в себя, на всякий случай, голубь мой. Вспомни-ка, да поглубже загляни, что у тебя за настроение тогда было. Не лучшее, может быть, а? Может быть, оно было, как ты выражаешься, поганое, а? Когда ты его мучил.