Сергей Вольф – Дом в сто этажей (страница 7)

— А мы едем к Чёрному морю.

— Как?! — Он даже подскочил. — Да ведь и я туда! Вот бы мне с вами, тогда и пересаживаться не надо.

— Я спрошу у Павки, — говорю. — А тебе туда зачем?

— Я от бабки удрал, она у меня Окаянная, дерётся и жить не даёт. Только ты Павке не говори. Павка — это так дядю зовут?

— Да. Он у меня молодой.

— Дела! Только ты смотри не проговорись.

— Нет. Мы ему скажем, что ты к тёте едешь.

— Идёт, — сказал он. — Ты человек. Вот, дарю тебе, — и он достал изо рта какой-то камушек, маленький, прозрачный, и отдал мне. Правда, я сразу заметила, что у него что-то во рту есть, с самого начала.

— Запомни, — сказал он, — это тебе Кузьма подарил, за дружбу. Меня Кузьма зовут. А камень колчедон называется. Мне его один моряк подарил, с Чёрного моря ехал. Там камней пропасть, а вот таких мало, всего несколько. Ты не бойся, я себе ещё найду, я искать умею.

— Знаешь что? — сказала я. — Когда я вырасту, я буду каменщицей и построю дом в сто этажей. Огромный дом, я туда только тех пущу, с кем мне охота дружить.

— Думаешь, наберётся столько народу?

— Не знаю, — говорю, — потихоньку набирается. Я тебя тоже туда приглашаю.

— Идёт, — сказал Кузьма. — Это когда?

— Вот школу кончу — тогда.

— Я к тому времени уже буду морским водолазом, — сказал Кузьма. — Очень мне им хочется стать. Ещё мне очень хотелось на комбайне ездить, только на самом большом, но теперь ничего не выйдет, с бабкой жить не хочу. Дерётся она, на речку не пускает, целый день заставляет дрова рубить; плюёт она на меня, вот что. У меня в школе две четвёрки всего, а она даже за табелем не зашла. У всех пришли за табелями, а у меня нет. Ей бы меня похвалили, только она меня не любит. Вот я и сбёг. Приеду к Чёрному морю, поступлю учиться и буду морским водолазом.

Пока мне Кузьма рассказывал, нас какая-то машина догнала и вдруг рядом поехала и стала гудеть. Кузьма охнул и схватил меня за руку. В кузове этой машины стояла длинная такая старуха, в платке, с палкой. Старуха стала размахивать палкой и кричать на Кузьму, а их шофёр всё гудел и ехал с нами рядом, пока Павка не остановил машину.

Старуха вдруг протянула свою длинную руку, схватила Кузьму и перетащила к себе в машину. Палку она бросила и стала стучать Кузьму по голове своими костлявыми пальцами и приговаривать:

— Будешь — знать — как — из дому — бегать — чёрт! Будешь — знать — как — из дому — бегать — чёрт!

— Перестаньте драться, бабушка, — сказал Павка, высовываясь из кабины.

Второй шофёр тоже вылез.

— Да это же её внук, — сказал он, — сбежать хотел.

— Всё равно! — крикнул Павка. — Перестаньте его бить!

Тогда старуха стала орать на Павку, но Кузьму не отпустила и всё стукала его по голове своими противными пальцами.

А я сижу, смотрю на Кузьму и ничего не понимаю. А он вниз смотрит, сжался весь.

— Кузьма, — говорю; и тогда он на меня посмотрел. — Ты не расстраивайся. Может, отдать тебе колчедон? Я себе сама найду.

— Нет, — сказал он. — Я тебе подарил. А на Чёрное море я всё равно сбегу. Только ты не забывай, про что ты мне сказала.

— Про что?

— Про твой огромный дом.

— Нет-нет, — говорю, — не забуду. Я в Ленинграде живу, Псковская, пять; Светка Мухина моя фамилия. Ты запомни.

— А ты молчи! — заорала на меня длинная старуха. — Мухина-дрюхина! Ишь какие! Захотели, чтобы мой хлопчик родной от меня убежал!

И вдруг их машина пошла назад, повернулась и уехала.

Я залезла к Павке в кабину, мы помолчали немного и тоже поехали.

Грустно мне стало, плохо и плакать захотелось. Только я не заплакала, я ещё год назад решила никогда не плакать. Слёзы у меня по лицу потекли, только это не в счёт, я думаю. Это они сами.

8. Если бы мама видела

Павка сказал, что мы будем в поле ночевать, а то в лесу полно медведей. Да и леса не было — кругом поля.

Мы съехали с дороги, вылезли из машины, и вдруг оказалось, что очень холодно и даже ветер.

Павка достал из кузова палку, вбил её в землю и привязал один конец верёвки к палке, а другой — к машине. Потом снял со своих аппаратов брезент, повесил его на верёвку, вбил в землю четыре маленьких колышка — я тоже с ним вбивала — и привязал к колышкам уголки брезента. Получилась палатка.

— А то ещё ты у меня простудишься от ветра, — сказал он, и тогда я вспомнила, что он так и не заглянул ко мне в рот. Я хотела, чтобы он увидел, что я не простужаюсь, но мы оба забыли. А теперь не до того было, и темно, и спорить я тоже не стала, потому что мне понравилась палатка, я ведь в палатке никогда не спала. У нашей палатки было всего два бока, а Павка решил сделать четыре, — вдруг ветер будет дуть по-другому. Он достал из кабины какие-то мешки, сделал ещё два бока, я поставила раскладушки, потом мы залезли в палатку и легли.

И тогда я рассказала Павке всё про Кузьму.

— Он всё равно от неё убежит, — сказала я. — Вот.

Павка ничего мне не ответил, и я больше не стала говорить про это, пусть Павка спит.

Грустно мне было, плохо. Я закрыла глаза, подумала ещё немного про Кузьму — как он там сейчас? — и уснула.

Утром просыпаюсь — ужасный шум. По палатке что-то стучит часто, будто горох сыплется. Я голову из палатки высунула и — скорей-скорей обратно! Ой, какой дождина!

— Павка, — зашептала я, — дождь.

— Что-что-что? — забормотал он во сне.

— Дождь, — громко сказала я.

— Что?! — он мигом вскочил. — Дождь?! Аппаратура! — закричал он. — Скорей!

Не успела я опомниться, как он выскочил наружу и отвязал верёвку, на которой наша палатка висела. Палатка на меня упала.

— Ой!! — закричала я.

— Ты где?! — крикнул Павка. — Где ты?!

— Тут! Ты меня закрыл!

— Аппаратура мокнет! — закричал он. — Вылезай!

— Мне ника-ак!

Тогда он приподнял край брезента и прямо выдернул меня из-под него. Я сразу промокла. Вот это был дождичек!

— Отвязывай углы! — крикнул Павка.

Я стала отвязывать, а верёвка не развязывается.

— Не отвязывается, Павка!

— Дёргай колышек, голова садовая!

Я дёрнула изо всех сил, колышек выскочил из земли, и я шлёпнулась в лужу. А Павка уже три колышка выдернул, залез на машину и стал брезент наверх тащить, и меня тоже — я всё за угол держалась.

— Пусти брезент! — заорал он.

Я пустила, вскочила с земли, забралась в кузов и стала Павке помогать. Потом брезент вдруг за что-то зацепился.

— Дуй вниз! — приказал мне Павка. — Отцепляй!

Я спрыгнула с машины, отцепила брезент и снова к Павке забралась. Мы втащили брезент в кузов, дождь так и хлещет. Павка чего-то кричит, потом мне рукой показал, чтобы я с брезентом пробралась в другой конец машины, я так и сделала, потом я ещё один угол натянула, и Павка прокричал: «Порядок!»

Да-а! Порядок! А раскладушки-то, а одеяло, а мы сами? Всё мокрое! Ещё я коленку себе расцарапала и комбинезон порвала.

Мы с Павкой закинули всё наше хозяйство в кузов, залезли в кабину, сели, потом вдруг посмотрели друг на друга и ка-ак захохочем. Хохотали, хохотали — устали.