Сергей Вольф – Дом в сто этажей (страница 8)

— Ну и вид у тебя, — говорит Павка, — бант мокрый, висит, а шишка! Ох!

И мы опять стали хохотать.

— Знаешь, — вдруг говорит Павка, — я думаю, он от старухи убежит, твой Кузьма.

— Точно, — говорю. — Какая с ней жизнь? Одно горе. Я вон тоже утопиться хотела.

— Ну-ну! — прикрикнул на меня Павка. — Много болтаешь. Смотреть на тебя стыдно, мокрая вся, неаккуратная, с шишкой, вон брюки порвала. Была такая чистенькая девочка, а теперь… — он махнул рукой, завёл машину, и мы поехали.

С Павкой я спорить не стала. Это он так сказал, для порядка, чтобы я не привыкла неряхой ходить.

— Смотри, — сказал Павка и показал мне в окно. Я посмотрела туда и увидела: идут по полю тракторы, целая вереница, большие, прямо огромные, а один тракторист помахал нам рукой.

Я опустила вниз стекло на дверце и тоже помахала ему. А потом вынула из кармана камушек, который мне Кузьма подарил, и стала его рассматривать.

9. Совсем, совсем не ожидала

Весь день шёл дождь. Вот скука была! И кругом ни одного деревца.

— Значит, степь началась, — сказал Павка. — Сегодня в доме будешь спать. Дождь.

— А для тебя что? Не дождь? Почему «будешь»?

— Ну, будем, — сказал он и остановил машину.

К нам маленькая бабушка села, в белом платочке, неизвестно откуда взялась в степи. Мокрая вся. У неё корзинка была, а там цыплята. Не совсем маленькие, а чуть побольше, с пёрышками уже.

— Та мне их сестра дала, — сказала бабушка. — Акулына. Я к ней у гости ездила. Воны теперь пищат и кувыркаются у корзыне, так шо извините за шум. Я домой еду. У колхоз «Червоный путь».

А мне даже очень понравилось, что цыплята пищат, — сразу веселее стало, а то дождь и степь, ужасно надоело.

— Это шо же у тебя, деточка, за шишак такой? — спросила у меня бабушка.

Тогда я ей рассказала про медведя и про то, как я с дерева летела.

Она стала охать и кричать на цыплят, чтобы они не шумели и не мешали человеку рассказывать.

— А великий был медведь?

— Да нет, маленький такой медведик, — говорю.

— Ишь ты, а тоже туда же, хороших людей портить! А у нас в колхозе недавно гроза была, так одну корову молнией зашибло.

И она рассказала про корову.

Я прямо расстроилась, так мне стало жалко эту корову, и бабушку жалко, — коровка ведь ей как родная была. Я даже обрадовалась, когда бабушка сказала, что она дояркой работает и остальные коровки целы остались, — я сначала думала, что у неё всего одна коровка была.

А потом бабушка долго спорила с Павкой, потому что она уже приехала и стала давать Павке деньги, а он отказывался.

— Ну тогда, деточка, — сказала бабушка, — возьми себе в подарок курёнка. — И она достала его из корзины.

Я ужасно застеснялась, посмотрела на Павку, он рассмеялся, и тогда я взяла у бабушки курочку.

Бабушка нам поклонилась и ушла, а мы дальше поехали.

И вот, знаете, ехали до тех пор, пока у нас машина не испортилась. В первый раз, между прочим.

Павка стал ругаться и вылез из машины.

Он сначала походил вокруг неё, поругался, а потом полез за ключами, а мне крикнул: «Открой капот!»

Чудеса! Во-первых, я не знаю, что такое «капот»; странный он всё-таки человек. А во-вторых, прямо-таки удивительно, что он мне что-то сделать позволил.

— Павличек, — сказала я. — Капот — это где?

— Аааа-а! — рыкнул он, возясь с ключами. — Сиди уж! Бездарное дитя.

— Сам! — закричала я. — Где капот?!

Но он уже выскочил из кабины, и тогда я тоже выскочила. Темно. Дождь, мелкий такой, противный. Бр-р-р!

Павка вдруг взял и задрал у машины нос, наверное, капот. Потом он зажёг фонарик, сунул мне в руки ключи и залез головой под этот самый капот. Я тоже туда заглянула, как могла. Там были машинины внутренности: гнутые трубочки всякие, винтики, — в общем, я в этом не разбираюсь.

— Дай ключи! — сказал Павка.

Я дала, и он долго-долго возился под капотом и светил там фонариком. Я обернулась и увидела, что в степи горят огни домов, раньше я их не заметила. Мне вдруг стало холодно и захотелось где-нибудь в комнате посидеть, телевизор посмотреть, и всякое такое.

— Всё, — сказал в темноте Павка. — Да иди же ты в машину, простудиться, что ли, хочешь? Неизвестно, где она сломалась, здесь всё в порядке.

Он, светя фонариком, подошёл к кабине, достал оттуда большую клеёнку и вдруг вместе с ней исчез под машиной.

Я тоже полезла. Он лежал на животе, светил фонариком и ругался.

— Совсем заболела машина, — сказала я и тоже легла на клеёнку.

Павка ничего мне не ответил, потом вдруг захохотал и сказал: «Вот. Вот в чём дело». Он лёг на спину и стал что-то там откручивать и закручивать.

— Шо, браток, сломалась чертяка? — раздался из темноты голос.

— Сейчас будет полный порядок! — весело крикнул Павка.

— А то я иду, — сказал незнакомый голос, — и вижу: шо за машина у моего поля? Я здесь сторожем, в колхозе.

— Как колхоз называется? — спросил Павка.

Сторож ответил, но я не расслышала.

— Я так и думал, — сказал Павка. Потом он на меня цыкнул, что я всё ещё под машиной лежу, мы оба вылезли и забрались в кабину.

— Шоб ваша машина не ломалась и ехала ровнесенько, — сказал сторож. — Бувайте здоровы. — И ушёл.

Павка достал из-под сиденья чемодан, и мы переоделись — всё-таки здорово промокли.

Павка посветил на меня фонарём, и я даже обозлилась оттого, что он сказал:

— Там есть лента, бант повяжи, а платье другое надень, голубое с белыми цветочками. Оно красивее.

— Знаешь, Павка! — сказала я. — Ты… ты опять, да? Так, да? Что же мне, опять переодеваться, что ли?

— Немедленно, — сказал Павка.

— Не буду, — говорю.

И вдруг Павка не обиделся и стал так тихо и нежно меня уговаривать, что мне даже жалко его стало. Зачем я ему нагрубила? Видно, ему это голубое платье здорово нравится, если он так просит.

Неохота, конечно, было переодеваться, платья мне ох как надоели, но я переоделась. Павка засмеялся, и мы поехали.

Всего каких-нибудь три минутки проехали, и Павка свернул в сторону, к тем огням, которые я видела.

Я, между прочим, здорово устала, пока мы нашу машину чинили. Я даже про свою курочку забыла. Павка её в коробку посадил, а коробку положил в авоську; я посмотрела, а она не шевелится, спит, наверное. И я спать захотела, а мы всё едем и едем. Наконец приехали. На дороге я думала, что это несколько домиков недалеко от нас, а здесь поняла, что это большой-большой колхоз, только он далеко был, потому и казался маленьким.

Павка несколько раз куда-то сворачивал, потом остановился возле какого-то дома и сказал: «Бери свою курицу, если хочешь, и давай бегом к дому, а то опять промокнешь».

Я открыла дверцу, взяла свою курочку в авоське и — бегом на крыльцо.

Павка распахнул дверь, мы куда-то вошли, в тёмное; он взял меня за руку, повёл вперёд и постучался в дверь, я потом только поняла, что это дверь, когда он её распахнул, и я даже напугалась: было темно-темно, и вдруг стало светло, свет так и бил в глаза.

— Ой! — воскликнул кто-то.