Сергей Вольф – Дом в сто этажей (страница 3)

Шофёр он замечательный, Та-ра, ту-рум-бум-бум…

И вдруг я слышу, — что такое? Кто-то поёт мою песню!

Машина наша мчится…

Кто бы это мог петь?! Гляжу, а это Павка, Павличек поёт!

И мы стали петь вместе:

Мы мчимся, мчимся, мчимся, А всё кругом цветёт, А всё кругом ликует, А всё кругом поёт.

Так и пели целый час, пока солнышко не село.

4. Тётя Груша

— Ну, всё, — сказал Павка, когда стало темнеть, — спать тебе пора, — и остановил машину у какого-то домика.

Мы вылезли из машины и пошли к этому домику. Знаете как легко бегать, когда целый день в машине сидишь! Прямо будто летишь. Приятно. Я даже удивилась, что Павка не стал, как я, бегать, и спросила у него: почему?

Павка мне ничего не ответил, а постучал в дверь домика.

Дверь открылась, и вышла тётенька.

— Здравствуйте, — сказал Павка.

— Здравствуйте, — сказала тётенька.

— Здравствуйте, — сказала я.

— Здравствуйте, здравствуйте, — сказала тётенька.

— Вот какое дело, — сказал Павка. — Мы с моей племянницей едем к Чёрному морю, везём кое-что для одной киностудии. Я шофёр, а вон наша машина. Я буду здесь спать, возле машины, а вот мою племянницу вы не могли бы к себе взять, в дом? Я вам раскладушку дам, у нас две.

— Отчего же, — сказала тётенька, — проходите, проходите.

Она повела нас в комнату и усадила за стол. Мне вдруг так спать захотелось, что я даже не стала по сторонам смотреть, а мне всегда интересно, что за место, где я нахожусь.

— Тебя как зовут? — спросила у меня тётенька.

— Света, — сказала я. — А вас?

— А меня тётя Груша, — сказала она.

— Тётя Яблочко, — засмеялась я.

— Светлана! — строго сказал Павка.

Тётя Груша тоже засмеялась, сказала:

— Ничего, ничего. — И добавила: — Ах ты, муха маленькая!

— Откуда вы знаете?! — Я ужасно удивилась. — Ведь моя фамилия Мухина.

— Цокотуха, — сказала она, но мне ничего не ответила, а так плавно встала и поставила на стол большую-большую банку с молоком.

— Ну-ка, давайте поужинаем.

— Ой, что вы, что вы! — заговорил Павка.

— Со мной не спорить, — строго сказала тётя Груша. Тогда Павка побежал в машину и принёс масло и колбасу.

Потом я выпила стакан молока. Дома меня всегда уговаривают молоко пить, а здесь я вдруг почему-то сама, и даже очень вкусно было. Только я ничего есть не стала, так мне спать хотелось.

— Раскладушку не надо, — сказала тётя Груша, — я её вот сюда.

Она посадила меня на высокую-высокую кровать, там было мягко-мягко, я закрыла глаза и уснула.

Засыпая, я успела услышать, как Павка ругал студию, что ему дали открытую машину и всё приходится закрывать брезентом. А тётя Груша сказала, что у них в колхозе начальство тоже беза… бе-за-ла-бер-но-е. А потом уж я ничего не слышала, уснула.

Проснулась я оттого, что очень жарко. Сначала я вообще не поняла, где я, а потом вспомнила и рассмеялась. А после взяла и обиделась. Вот Павка, вот дядя, а? Накрыл меня одеялом — такая жара. Сам небось на чистом воздухе лёг, а меня тут уложил, чтобы я не простудилась, наверное.

Обиделась я, слезла тихонечко с кровати, взяла одеяло и тихо-тихо выбралась из дома.

Ночь была, только белая, и всё очень хорошо видно.

Вот машина стоит. А вот и Павка. Хитренький. Ему здесь хорошо, не жарко… Спит.

Я положила одеяло на траву и тихонько в машину забралась. Стала вторую раскладушку доставать. Еле-еле её с машины на землю стащила, а потом, когда сама слезать стала, всё-таки раскладушкой грохнула.

— Что?! Что?! — спросил Павка спросонья.

Я перепугалась и за машину спряталась. Павка поворочался и снова уснул. Крепко спал. Ещё бы!

Я сначала поползала вокруг Павки и посмотрела, как он эту раскладушку поставил. Я ведь никогда раньше раскладушки не раскладывала. Кое-как сообразила. Легла. Одеялом укрылась и сразу же уснула.

И приснился мне сон. Будто я сижу возле Чёрного моря, и там жарко-жарко. А потом волна подкатила и — плеск мне в лицо! Всё лицо мокрое стало. А потом ещё одна, большущая, зелёная, — р-раз!

Я проснулась, открыла глаза и чуть не закричала. Я так перепугалась, что мне даже и не крикнуть было. Стоит около меня огромная корова и лижет меня в лицо. Я раскрыла рот и боюсь даже пошевелиться. А большущая корова наклоняется и снова лижет меня в лицо. Язык такой шершавый, мокрый и тёплый. Я вдруг бояться перестала и тихо засмеялась. И тогда большущая корова сама напугалась, подняла голову, и я увидела, что вовсе это не большущая корова, а маленький телёночек, даже рожки у него ещё не выросли. Стоит и смотрит на меня и моргает, а солнышко уже взошло, и птички поют.

— Не бойся, не бойся, — сказала я телёночку. — Слышишь?

Он услышал, наклонился и снова лизнул меня.

— Павка, Павка, — сказала я, — посмотри-ка.

— Что?! Что?! — заорал Павка и вскочил. Телёночек испугался и отбежал в сторону.

— Пшла, пшла, корова! — замахал на него Павка руками. — Пшла!

— Павка! — стала хохотать я. — Павличек, успокойся, это же телёночек, Павка!

— А ты-то здесь откуда взялась? — набросился он на меня. Стыдно ему, наверное, стало, что коровы испугался.

— Я не взялась, я здесь всё время была, — говорю.

— Враки. Ты же в доме легла.

— Всё ты напутал, — говорю.

— Ты мне брось, — говорит он, — враки врать.

— А ты думаешь, хорошо там в жаре лежать? — говорю. — Я взяла и ушла.

— А кто тебе раскладушку поставил?

— Как «кто»? Сама, конечно.

— Горе мне с тобой, — сказал Павка. Потом огляделся и сказал: — Ехать пора.

Тут из дома вышла тётя Груша.