Сергей Владимирович Казанцев – Хроники древней звезды (страница 9)

Этот недоуменный, детский взгляд не успокоил, а подлил масла в огонь. Ему почудилось, что в нем есть что-то колдовское, гипнотическое. «Она меня контролирует!»

– Я сказал, кто ты?! – закричал он, уже не обращаясь к ней, а крича в ночь, в лес, в невидимого кукловода, который дергал за ниточки его судьбы. Он вскочил на ноги так резко, что девочка с тихим взвизгом скатилась на землю.

Мысли метались, как пчелы в разворошенном улье. «Беги. Беги сейчас же. Пока не поздно. Пока это… это что бы то ни было… не завладело тобой полностью». Единственным ясным, примитивным желанием было бежать. Бежать куда угодно, сквозь чащу, сквозь тьму, лишь бы подальше от этого костра, от этой девочки, от этого необъяснимого чуда исцеления.

Ноги сами понесли его. Он сделал несколько неуверенных шагов прочь от света, и его поглотила абсолютная, густая темень. Одна мысль стучала в голове: бежать куда глаза глядят. Только вот глаза уже не глядели. После яркого костра его зрение ослепло. Небо было затянуто тучами, ни луны, ни звезд. Он успел отойти всего на несколько метров, споткнулся о невидимый корень и тяжело рухнул в колючие кусты. Задремавшая было боль в ранах взвыла огненным смерчем. Глубокий порез на плече, будто в насмешку, снова разошелся, и он почувствовал, как по спине потекла теплая струйка крови. Но что было страшнее боли – это абсолютная дезориентация. Он лежал в колючей чаще, хватая ртом холодный ночной воздух, и слушал, как его сердце медленно успокаивается. Этот приступ физической боли оказался отрезвляющим. В голове пронеслось ясное, как удар колокола: «Куда ты бежишь, идиот? В темноте, без оружия, с полусгнившим костюмом на теле? Здесь тебя сожрут за пять минут. Или ты снова наткнешься на этих тварей».

Паника отступала, сменяясь леденящим душу стыдом и всепоглощающей усталостью.

– Хашанэ… – донесся до него тихий, испуганный голосок из-за спины. – Хашанэ…

Богдан заставил себя подняться. Каждая мышца протестовала, раны горели, но разум уже снова был под контролем. Он, ковыляя и спотыкаясь, побрел обратно к свету костра.

Девочка сидела, съежившись, у огня, обхватив колени руками. Ее глаза, полные слез, были прикованы к тому месту, где он исчез во тьме. Когда его фигура, вся в грязи и хвое, выплыла из мрака, сначала она инстинктивно отпрянула, сжавшись в комок. Но потом, преодолевая страх, ее лицо озарила робкая, но безгранично радостная улыбка.

– Хашанэ! – повторила она, и в этом одном слове звучала такая надежда, такая вера и такое облегчение, что Богдан почувствовал, как последние остатки его ярости тают, как снег под весенним солнцем. Он не понимал значения этого слова, но интонация была красноречивее любого перевода. Это было обращение к защитнику. К тому, кто пришел спасти. К последней надежде.

– Какая я тебе «Хошана»… – буркнул он устало, опускаясь на землю у костра. Он потянулся к своей разорванной груди, пытаясь отряхнуть налипшие листья и хвою. Но в его голосе уже не было злости, лишь горькая, утомленная покорность судьбе.

Девочка, видя, что буря миновала, оживилась. Она заговорила снова, быстро-быстро, тыча пальчиком то в него, то в себя, то в лес, то на небо. Она явно пыталась что-то объяснить, рассказать о случившемся, расспросить его. Ее речь была полна эмоций – то она хмурила бровки, изображая ужас, то широко улыбалась, показывая на него. Она была всего лишь ребенком, пережившим страшную трагедию и нашедшим спасение, и теперь ее переполняли чувства.

Богдан сидел и молча слушал этот непонятный, но живой поток речи. Он лишь качал головой, разводя руками, давая понять, что ничего не понимает. Единственное, что им удалось установить – это имена. Девочка, тыча себя в грудь, сначала гордо и четко произнесла: «Огнеза». Потом, словно спохватившись, что имя слишком длинное для чужака, тут же поправилась, ласково сократив его: «Оги». Богдан кивнул. В этом имени слышался отзвук слова «огонь», и это было удивительно точно. Потом она вопросительно посмотрела на него и подняла бровь.

– Богдан, – сказал он.

Она попыталась повторить, но у нее получилось нечто вроде «Бо-ган». Он поморщился. Звучало слишком пафосно, почти как божество. Вспомнилось, как его называли коллеги в шутку – «Баг», сокращенно от имени и от английского «bug» – жучок, сбой в системе. Это прозвище казалось сейчас куда более уместным.

– Баг, – поправил он, постучав себя в грудь. – Просто Баг.

– Баг, – старательно повторила Оги, и ее лицо снова озарила улыбка. Для нее это, видимо, было важным ритуалом – обменяться именами, установить связь.

Они сидели молча, глядя на огонь. Возбуждение Оги постепенно утихло, ее глаза стали слипаться. Богдан чувствовал, как его самого валит с ног чудовищная усталость. Не физическая даже, а ментальная. Переварить все, что случилось за эти сутки, было выше человеческих сил.

– Ладно, Оги, – тяжело вздохнул он. – До утра еще несколько часов. Попробуем поспать.

Он отодвинулся к стене, устроился поудобнее на слое сухих листьев и закрыл глаза. Оги еще некоторое время сидела у костра, подбрасывая в него хворостинки, поглядывая на него с нескрываемым любопытством и трепетом. Потом, крадучись, как маленький зверек, она подобралась к нему и осторожно пристроилась у него под мышкой, прижавшись спиной к его боку, ища тепла и защиты.

Богдан сделал вид, что не замечает этого. Он лежал с закрытыми глазами, притворяясь спящим. Его тело, преданное им же самим во время панической атаки, снова заявляло о себе: свежая ссадина на плече уже подсохла, жжение в спине сменилось глухим, но терпимым зудом заживающей плоти. Это было и ужасающе, и… удобно. Он думал о странном слове «Хашанэ», о доверчивой головке у его плеча, о том, что ему все еще нечего терять.

Долго изображать сон ему не пришлось. Едва его голова нашла относительно удобное положение на сложенном пиджаке, как сознание словно провалилось в черную, бездонную яму. Это был не сон, а именно провал, отключка. Кто-то будто действительно выключил рубильник. Последнее, что он успел почувствовать – это легкое, доверчивое дыхание девочки у своего плеча и далекий, одинокий вой какого-то существа в ночном лесу.

Глава 8. Урок материи для вещества.

Сознание вернулось к Богдану через разлом в реальности. Один миг он лежал на сырой земле, чувствуя под щекой колючую шерсть плаща и тепло спящей девочки, а в следующий уже сидел в плетеном кресле. Резкая смена декораций была настолько внезапной, что вестибулярный аппарат взбунтовался; ему показалось, будто его выдернули из тела и швырнули в другую точку пространства-времени.

Перед ним стоял стол из темного, потертого дуба. На нем – пузатый самовар, уже успевший потухнуть, но еще хранящий тепло, и два фарфоровых блюдца с недопитым чаем цвета крепкой заварки. Воздух пах полынью, старыми книгами и воском. Он был на веранде. На той самой даче.

– Ну и зачем ты напугал эту девочку? – раздался спокойный, узнаваемый голос.

Богдан медленно поднял голову. Напротив, попивая из тонкой чашки, сидел Градов. Он выглядел так, будто они прервали вчерашнюю беседу на пару минут. В его глазах читалась не злоба, а укоризненная усталость, словно у садовника, наблюдающего, как слон в посудной лавке топчет только что взошедшие ростки. Он медленно помешивал ложечкой сахар в чашке, а на лице играла легкая, задумчивая улыбка.

– Эта девочка восприняла тебя как спасителя. Ангела, ниспосланного в час скорби. А ты скачешь бешеным бычком, пугая свою единственную союзницу. Что подумают о вас аборигены? – в словах старика звучал легкий, почти невесомый сарказм.

В голове у Богдана все перепуталось. Лес, бой, раны, Оги… и вот это – уют, покой, чай. Произошел сбой. Сознание не выдержало и откатилось в безопасную точку. Но нет… Он чувствовал. Он помнил все до мельчайших деталей. Липкую кровь на пальцах, хруст костей циклопа, доверчивый взгляд изумрудных глаз. Это было реально. А это… ловушка. В Богдане все закипело разом. Весь ужас последних суток – погоня, смерть в переулке, бегство, адская боль, мохнатые циклопы и хвостатые фурии – сконцентрировался в один белый раскаленный шар ярости. Этот шар нашел выход. Этот старик швырнул его, как щенка, в мир одноглазых уродов и женщин с хвостами!

– Ты!!! – яростно прошипел он, и голос сорвался на хрип. – Змей сколиозный! Пентюх седовласый! Интеллигент просроченный! Ходячий анахронизм! Да я тебя… я тебя…

Взгляд его метнулся по сторонам, выискивая оружие. Рука нащупала на краю стола тяжелую металлическую подставку для перьевых ручек, стилизованную под античную колонну. Сжимая ее, как дубинку, Богдан вскочил, с грохотом опрокинув кресло, и шагнул к старику. Его руки дрожали, но не от страха, а от немыслимого напряжения.

Градов даже не пошевелился. Он лишь вздохнул, как уставший от капризов ребенка дед, и выставил вперед левую руку, медленно сжав ладонь в кулак.

И тут же челюсть Богдана свело такой свинцовой судорогой, что он услышал зловещий хруст собственных зубов. Воздух перехватило, в глазах поплыли черные пятна. Все мышцы лица и шеи застыли в немом крике, парализованные невидимой силой. Он не мог пошевелиться, не мог издать звука. Только глаза, широко распахнутые от ужаса и бессилия, были прикованы к спокойному лицу Градова.